– Берите пальто, – сказал Рейф. – Нам нужно накормить лошадей.
Ей не понравилось, что он собирается идти так далеко, но от бесполезных споров воздержалась. Он твердо решил не выпускать ее из виду, и она ничего не могла с этим поделать. Молча взяв пальто, Энни вышла впереди него из хижины.
Лошади проявляли беспокойство, пробыв взаперти и в тесноте, и крупная гнедая толкнула Рейфа, когда тот выводил ее из стойла. Лицо Рейфа побелело. Энни поспешила взять у него оба повода.
– Я их поведу, – сказала она. – Не делайте ничего, только идите. Или еще лучше – почему бы нам не поехать верхом?
Он покачал головой.
– Мы не пойдем далеко.
По правде говоря, он смог бы проделать это, если бы пришлось, но ему пока лучше не забираться в седло.
Он нашел подходящее пастбище примерно в полумиле: маленькую залитую солнцем лужайку, не более пятидесяти ярдов шириной, закрытую от холодного ветра с северной стороны горами. Аошади с жадностью набросились на зимнюю травку, а Рейф и Энни сели погреться на солнышке'. Вскоре они оба сняли верхнюю одежду и слабый румянец снова показался на его лице.
Они почти не разговаривали. Девушка опустила голову на согнутые колени и закрыла глаза, мерное хрупанье лошадей и восхитительное тепло убаюкивали ее. Утро было таким тихим и мирным, что она легко могла бы снова уснуть. Никаких звуков, кроме звуков самой природы: шелеста ветра высоко в ветвях деревьев, криков птиц, пофыркивания лошадей, жующих траву. В Серебряной Горе никогда не бывало так тихо – кто-то всегда шел по улице, а салуны, по-видимому, вообще никогда не закрывались. Она не обращала внимания на эти звуки, потому что привыкла к городскому шуму, но теперь поняла, насколько неуместными они были.
Рейф поменял позу, и до нее дошло, что он уже делал это несколько раз. Энни открыла глаза.
– Неудобно?
– Немного.
– Так ложитесь. Вам и следовало бы лежать.
– Я в порядке.
Она снова воздержалась от бесполезного спора. Вместо этого она спросила:
– Сколько вы собираетесь их пасти? У меня еще много работы.
Он взглянул на солнце, потом на лошадей. Мерин Энни перестал щипать траву и мирно стоял, подняв голову и насторожив уши, заинтересованно прислушиваясь к их голосам чедая все еще жевала, но уже более лениво. Рейф хотел бы оставить коней на воздухе, но не мог рисковать быть застигнутым так далеко от них. Возможно, завтра он почувствует – ебя достаточно сильным и сможет соорудить подобие загона, чтобы они могли двигаться, а не стоять в тесноте под навесом. Для этого много не потребуется: всего несколько кустов и веревка, чтобы у них было, по крайней мере, немного места для движения.
– Теперь можно отправляться обратно, – наконец произнес Рейф, хотя ему нравилось просто сидеть на солнышке. Ходьба напоминала ему о том, насколько он в действительности слаб.
Энни взяла под уздцы лошадей и повела их назад. После того как она сводила их к ручью и дала вволю напиться, они покорно пошли обратно в стойло.
Скудные средства, имеющиеся в их распоряжении, чуть не заставили ее отказаться от своего намерения: у них не было ни корыта, ни кувшина, только одно единственное ведро для воды, а для купания в ручье было слишком холодно. Она вышла из положения, вымыв кофейник и котелок и поставив в них греться воду. Когда вода закипела, она смешала ее с холодной в ведре.
– Вы первый, – сказала она Рейфу. – Я постою прямо за дверью...
– Нет, – перебил он, и его светлые глаза прищурились. – Вы останетесь здесь, внутри, чтобы я мог вас видеть. Садитесь ко мне спиной, если не хотите смотреть.
Его несговорчивость приводила Энни в отчаяние, но она уже поняла, что не может заставить его изменить решение, поэтому и не пыталась. Не говоря ни слова, она села к нему спиной и спрятала лицо в коленях, так же как сидела только что на лужайке. Она слышала, как он разделся, потом плеск воды, пока он мылся. Примерно через пять минут она услышала, как он снова одевается, и наконец он произнес:
– Я уже надел брюки, вы можете поворачиваться.
Энни встала и обернулась. Рейф еще не надел рубашку, хотя чистая рубашка лежала на одеяле. Она старалась не смотреть на его широкую волосатую грудь: она повидала множество обнаженных торсов, которые не возбуждали в ней ничего, кроме любопытства, так почему же ее сердце так сильно бьется при виде его груди? Она была широкой, мускулистой, покрытой темными волосами, но это все же только грудная клетка.
– Подержите зеркало, чтобы я мог побриться, – приказал Рейф. Только после этого Энни заметила, что он достал бритву и маленькое зеркало.
Она подошла поближе и держала зеркальце, пока он намыливал лицо, а потом тщательно соскребал черную щетину, покрывавшую его подбородок. Энни не могла удержаться и наблюдала за ним как зачарованная. У него была, наверное, недельная черная борода, когда она его впервые встретила, поэтому ей очень хотелось увидеть его чисто выбритым. Рейф забавно кривил лицо, как и ее отец, насколько она помнила, и. добрая улыбка тронула ее губы. Ее успокаивало это маленькое сходство между любимым отцом и этим опасным незнакомцем, от чьей милости она зависела, если он вообще мог быть милостивым.
Когда Рейф закончил, при виде открывшихся черт его лица у Энни перехватило дыхание, и она быстро отвернулась, чтобы скрыть выражение своих глаз. Вопреки ее ожиданиям борода только смягчала его черты. Чисто выбритый, он был еще больше похож на хищника, а его светлые глаза блестели как лед из-под черных бровей. Нос с горбинкой, рот сжат в жесткую линию и обрамлен с двух сторон тонкими морщинками. Челюсть его казалась высеченной из гранита, а подбородок сильным и упрямым, с легким намеком на ямочку, которую до сих пор скрывала борода. Это было лицо без малейших признаков мягкости или доверчивости, носящее отстраненное выражение, как у человека, который видел так много смертей и так часто убивал сам, что это его уже не трогало. На короткое мгновение, прежде чем отвернуться, Энни заметила горечь в складках его рта, горечь, въевшуюся настолько глубоко, что она уже никогда, вероятно, не сотрется, и настолько сильную, что Энни было больно видеть ее. Что должно было произойти, чтобы человек приобрел такую внешность, будто бы он ни во что не верит, никому не доверяет и ничего не ценит, кроме, возможно, собственной жизни – и то только «возможно».
И все же он был всего лишь человеком. Он устал и был болен и, несмотря на то что его поступки страшили Энни, пока не только не причинил ей вреда, но и заботился о ее удобствах и безопасности, как только мог. Она не забыла, что в его интересах заботиться о ее безопасности и что во всех неудобствах, доставивших ей страдания, виноват только он; но вместе с тем Рейф не был таким жестоким или грубым, как она опасалась, или какими были бы многие мужчины на его месте. Он делал и говорил такие вещи, которые пугали ее, но никогда не делал это из чистой жестокости; ей внушало странную уверенность то, что у Рейфа всегда была причина поступать так, а не иначе. Энни начинала верить, что может положиться на его слово: когда он поправится, то отвезет ее назад, в Серебряную Гору, не причинив ей вреда. С другой стороны, она была в равной степени уверена, что, если она попытается убежать от него, он остановит ее любым доступным ему способом, в том числе и выбив ее выстрелом из седла.
