Необычайное
Стихает бас в комариные трельки.Подбитые воздухом, стихли тарелки.Обои, стены блёкли… блёкли…Тонули в серых тонах офортовых.Со стенки на город разросшийся Бёклин*Москвой расставил «Остров мертвых».Давным-давно. Подавно —теперь. И нету проще!Вон в лодке, скутан саваном,недвижный перевозчик*.Не то моря, не то поля —их шорох тишью стерт весь.А за морями — тополявозносят в небо мертвость.Что ж — ступлю! И сразу тополисорвались с мест, пошли, затопали.Тополи стали спокойствия мерами,ночей сторожами, милиционерами.Расчетверившись, белый Харонстал колоннадой почтамтских колонн.
Деваться некуда
Так с топором влезают в сон,обметят спящелобых —и сразу исчезает всё,и видишь только обух.Так барабаны улиц в сонвойдут, и сразу вспомнится,что вот тоска и угол вон,за ним она — виновница.Прикрывши окна ладонью угла,стекло за стеклом вытягивал с краю.Вся жизнь на карты окон легла.Очко стекла — и я проиграю.Арап — миражей шулер — по окнамразметил нагло веселия крап.Колода стекла торжеством яркоогнимсияет нагло у ночи из лап.Как было раньше — вырасти б,стихом в окно влететь.Нет, никни к сте́нной сырости.И стих и дни не те.Морозят камни. Дрожь могил.И редко ходят веники.Плевками, снявши башмаки,вступаю на ступеньки.Не молкнет в сердце боль никак,кует к звену звено.Вот так, убив, Раскольников*пришел звенеть в звонок.Гостьё идет по лестнице…Ступеньки бросил — стенкою.Стараюсь в стенку вплесниться,и слышу — струны тенькают.Быть может, села вот так невзначай она.Лишь для гостей, для широких масс.А пальцы сами в пределе отчаяньяведут бесшабашье, над горем глумясь.
Друзья
А во́роны гости?! Дверье крылораз сто по бокам коридора исхлопано.Горлань горланья, оранья орло́ко мне доплеталось пьяное до́пьяна.Полосащели.Голоса́еле:«Аннушка* —ну и румянушка!»Пироги… Печка…Шубу… Помогает… С плечика…Сглушило слова уанстепным* темпом,и снова слова сквозь темп уанстепа:«Что это вы так развеселились?Разве?!» Сли́лись…Опять полоса осветила фразу.Слова непонятны — особенно сразу.Слова так (не то чтоб со зла):«Один тут сломал ногу,так вот веселимся, чем бог послал,танцуем себе понемногу».Да,их голоса́. Знакомые выкрики.Застыл в узнаваньи, расплющился, нем,фразы крою́ по выкриков выкройке.Да — это они — они обо мне.Шелест. Листают, наверное, ноты.«Ногу, говорите? Вот смешно-то!»И снова в тостах стаканы исчоканы,и сыплют стеклянные искры из щек они.И снова пьяное: «Ну и интересно!Так, говорите, пополам и треснул?»«Должен огорчить вас, как ни грустно,не треснул, говорят, а только хрустнул».И снова хлопанье двери и карканье,и снова танцы, полами исшарканные.И снова стен раскаленные степипод ухом звенят и вздыхают в тустепе*.
Только б не ты
Стою у стенки. Я не я.Пусть бредом жизнь смололась.Но только б, только б не еяневыносимый голос!Я день, я год обыденщине пре́дал,я сам задыхался от этого бреда.Онжизнь дымком квартирошным выел.Звал: решись с этажей в мостовые!Я бегал от зова разинутых окон,любя убегал. Пускай однобоко,пусть лишь стихом, лишь шагами ночными —строчишь, и становятся души строчными,и любишь стихом, а в прозе немею.Ну вот, не могу сказать, не умею.Но где, любимая, где, моя милая,где — в песне! — любви моей изменил я?Здесь каждый звук, чтоб признаться, чтоб кликнуть.А только из песни — ни слова не выкинуть.Вбегу на трель, на гаммы.В упор глазами в цель!Гордясь двумя ногами,Ни с места! — крикну. — Цел! —Скажу: — Смотри, даже здесь, дорогая,стихами громя обыденщины жуть,имя любимое оберегая,тебя в проклятьях моих обхожу.Приди, разотзовись на стих.Я, всех оббегав, — тут.Теперь лишь ты могла б спасти.Вставай! Бежим к мосту! —Быком на бойне под ударбашку мою нагнул.Сборю себя, пойду туда.Секунда — и шагну.
Шагание стиха
Последняя самая эта секунда,секунда эта стала началом,началом невероятного гуда.Весь север гудел. Гудения мало.По дрожи воздушной, по колебаньюдогадываюсь — оно над Любанью*.По холоду, по хлопанью дверьюдогадываюсь — оно над Тверью*.По шуму — настежь окна раскинул —догадываюсь — кинулся к Клину*.Теперь грозой Разумовское* за́лил.На Николаевском* теперь на вокзале.Всего дыхание одно,а под ногой ступенипошли, поплыли ходуном,вздымаясь в невской пене.Ужас дошел. В мозгу уже весь.Натягивая нервов строй,разгуживаясь всё и разгуживаясь,взорвался, пригвоздил: — Стой!Я пришел из-за семи лет,из-за верст шести ста*,пришел приказать: Нет!Пришел повелеть: Оставь!Оставь! Не надо ни слова, ни просьбы.Что толку — тебе одному удалось бы?!Жду, чтоб землей обезлюбленной вместе,чтоб всей мировой человечьей гущей.Семь лет стою, буду и двестистоять пригвожденный, этого ждущий.У лет на мосту на презренье, на сме́х,земной любви искупителем значась,должен стоять, стою за всех,за всех расплачу́сь, за всех распла́чусь. —
Ротонда
