С высоко поднятой головой Кларисс шагала по тротуару прямиком к своему дому на Сент-Джеймсской площади. Занятая мыслями о Красном Кресте и множестве других предметов, она обогнула угол и едва не наткнулась на малорослого темноволосого человечка, от которого пахло йодом.
Кларисс не обратила бы на него внимания, если бы он не извлек из внутреннего кармана пальто какой-то странно знакомый предмет, длинный и белый, и не вгрызся в него, как в мятный леденец. Когда конец был отъеден, прохожий проник необычно длинным языком в сердцевину белой конфеты, с довольным похрюкиванием высасывая начинку. Под хруст леденца Кларисс добралась до своей двери, повернула ручку и вошла.
– Дорогой? – Она с улыбкой огляделась. – Дорогой, ты где?
Закрыв дверь, Кларисс прошла в холл, потом в гостиную.
– Дорогой…
Ничего не понимая, Кларисс уставилась на пол.
И пронзительно закричала.
Снаружи, в тени платана, низкорослый человечек проделал в длинной белой палке ряд дырочек, с тихим вздохом вытянул губы и заиграл на импровизированном инструменте негромкую печальную мелодию – она послужила аккомпанементом неистовым воплям Кларисс, долетавшим из гостиной.
В детстве Кларисс не раз случалось, пробегая по пляжу, наткнуться на медузу и вскрикнуть. Не было ничего ужасного в том, чтобы обнаружить на полу гостиной неповрежденную медузу в студенистой оболочке. Можно ведь и попятиться, в конце концов.
Но вот когда медуза окликает тебя по имени…
Банка
Weird Tales
Ноябрь 1944
Летом то ли тридцать четвертого, то ли тридцать пятого года в Оушн-парке было организовано несколько выставок с большим вопросительным знаком, украшавшим вход. Вход был свободный, поэтому я забрел на такую выставку. Там было множество банок, с утопленными котятами, со щенком, с другими устрашающими экспонатами, мне неизвестными. Это были зародыши на разных стадиях развития. Две недели, месяц, два месяца, три месяца и, наконец, восемь месяцев – почти готовый ребенок. И внезапно я осознал, что передо мной история человеческого рода. Меня бросило в дрожь… Я ничего не знал о жизни. И вот позднее, стуча как-то на пишущей машинке, я вдруг вспомнил эти банки и их загадочное содержимое. Поместив его мысленно в одну большую банку, я начал писать рассказ, и через два часа он был закончен. Речь шла о том потрясении, когда я впервые столкнулся с зародышами – мне ведь никто не сказал, что́ передо мной, на всей выставке не было ни одной подсказки. Ситуация самая метафорическая, об остальном догадайтесь сами.
Это была одна из тех штуковин, какие держат в банках где-нибудь в балагане на окраине маленького сонного городка. Из тех белесых штуковин, которые сонно кружат в спиртовой плазме, лупятся мертвыми, затянутыми пленкой глазами, но не видят тебя. Она гармонировала с безмолвием ночной поры, разве что запоет сверчок или запричитают в дальнем болоте лягушки. Одна из этих штуковин в больших банках – увидишь, и внутри екнет, словно тебе попался на глаза лабораторный чан с ампутированной рукой.
Чарли смотрел на нее в ответ, смотрел долго.
Его большие грубые руки с волосатыми запястьями долго цеплялись за веревку, ограждавшую экспонаты от любопытных зрителей. Он заплатил за вход десять центов и теперь смотрел.
Вечер подходил к концу. Карусель, лениво, монотонно звякая, впадала в спячку. За парусиновой палаткой дымили сигаретами и переругивались рабочие; там шла игра в покер. Огни гасли, на ярмарку с аттракционами спускалась темная летняя ночь. Народ кучками и рядами устремлялся к выходу. Где-то заговорило и смолкло радио, в бескрайнем луизианском небе, усеянном звездами, воцарилось безмолвие.
Во всем свете для Чарли не осталось ничего, кроме этой белесой штуковины, запертой в своей сывороточной вселенной. Челюсть у Чарли блаженно отвалилась, обнажая зубы, в глазах застыл восторженный вопрос.
Сзади, в тени, прозвучали чьи-то шаги; темная фигура казалась маленькой по сравнению с гигантом Чарли.
– О, – произнес человек, выступая из тени. – Ты еще здесь, парень?
– Ага, – буркнул Чарли, досадуя, что помешали его раздумьям.
Хозяину аттракционов понравилось любопытство Чарли. Он кивнул своему старому знакомцу в банке.
– Любимец публики; в своем роде, конечно.
Чарли поскреб свою крупную челюсть.
– А вы… вы не подумывали его продать?
Хозяин аттракционов широко открыл глаза, потом закрыл. Фыркнул.
– Не. Он привлекает посетителей. Им нравятся такие диковинки. С гарантией.
Чарли разочарованно присвистнул.
– Что же, – продолжал хозяин, – у кого водятся деньжата, тому, может быть…
– Сколько денег?
– У кого есть за душой… – Щурясь на Чарли, хозяин стал раздумывать и прикидывать на пальцах. – У кого есть три-четыре или, скажем, семь-восемь…
Чарли кивал, выжидая. Видя это, хозяин поднял ставку:
– …Долларов десять, а лучше пятнадцать…
Чарли нахмурился. И хозяин отступил:
– Скажем, долларов двенадцать.
Чарли ухмыльнулся.
– Кто имеет двенадцать долларов, тому я, так и быть, уступлю эту банку, – заключил хозяин.
– Забавно, – сказал Чарли. – У меня в кармане джинсов как раз двенадцать баксов. И я прямо-таки вижу: возвращаюсь я в Уайлдер-Холлоу с таким чудом и ставлю его на свою полку над столом. Пари держу, у ребят глаза на лоб полезут.
– Тогда послушай…
Сделка совершилась, Чарли принес банку в фургон и поставил на заднее сиденье. Лошадь при виде банки дернулась и заржала.
Во взгляде хозяина аттракционов отразилось чувство, близкое к облегчению.
– Так или иначе, мне эта чертова кукла набила оскомину. Не благодари. В последнее время мне на ее счет приходили всякие чудны́е мысли… впрочем, не обращай внимания, просто у меня язык без костей. Пока, фермер!
Чарли тронулся в путь. Голые синие лампочки ярмарки сжимались в точку, как потухающие звезды, темная луизианская ночь поглощала фургон и лошадь. Веселый медный звон карусели затих. Остались Чарли, лошадь, мерно переступавшая серыми копытами, и сверчки.
А также банка за высоким сиденьем.
Жидкость плескалась туда-сюда. Булькала. Холодная серая штука внутри сонно стукалась о стекло, глядела наружу, глядела и ничего не видела, ничего не видела.
Чарли перегнулся через спинку сиденья, чтобы потрогать крышку. Ощутив сквозь крышку пары странной жидкости, его ладонь вернулась не такая – холодная, взволнованно дрожащая. Он ярко раскраснелся от счастья. Да, сэр!
Бульк-бульк, бульк-бульк…
В Холлоу, в тусклых пятнах от травянисто-зеленых и кроваво-красных фонарей, собралась небольшая толпа; обмениваясь монотонными репликами и поплевывая, приятели коротали время на территории универсального магазина.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
