-- Что ж, чудесно, -- ответил старик.
Уверенным и спокойным движением он перепоясал себя шарфом.
Потом выхватил из ножен шпагу и, потрясая ею над головой, воскликнул:
-- Встать! Да здравствует король!
Коленопреклоненная толпа поднялась.
И в мрачной чаще леса прокатился глухой ликующий крик: "Да здравствует наш король! Да здравствует наш маркиз! Да здравствует Лантенак!"
Маркиз повернулся к Гавару:
-- Сколько вас?
-- Семь тысяч.
И, спускаясь с пригорка за Лантенаком, перед которым услужливые руки крестьян торопливо раздвигали колючие ветки, Гавар добавил:
-- Нет ничего проще, ваша светлость. Сейчас я вам все объясню в двух словах. Мы ждали лишь первой искры. Узнав из объявления республиканцев о вашем прибытии, мы призвали всю округу встать за короля. К тому же нас тайком известил мэр Гранвиля -- наш человек, тот самый, что спас аббата Оливье. Нынче ночью ударили в набат.
-- Ради чего?
-- Ради вас.
-- А!.. -- произнес маркиз.
-- И вот мы здесь, -- подхватил Гавар.
-- Вас семь тысяч?
-- Сегодня всего семь. А завтра будет пятнадцать. Да и эти пятнадцать -- дань лишь одной округи. Когда господин Анри Ларошжаклен отбывал в католическую армию, мы тоже ударили в набат, и в одну ночь шесть приходов -Изернэ, Коркэ, Эшобруань, Обье, Сент-Обэн и Нюэль выставили десять тысяч человек. Не было боевых припасов, -- у какого-то каменотеса обнаружилось шестьдесят фунтов пороха, и господин Ларошжаклен двинулся в поход. Мы предполагали, что вы должны находиться где-нибудь поблизости в здешних лесах, и отправились на поиски.
-- Значит, это вы перебили синих на ферме "Соломинка"?
-- Ветром унесло колокольный звон в другую сторону, и они не слышали набата. Потому-то они и не поостереглись; жители фермы -- безмозглое мужичье -- встретили их с распростертыми объятиями. Сегодня утром, пока синие еще мирно почивали, мы окружили ферму и покончили с ними в одну минуту. У меня есть лошадь. Разрешите предложить ее вам, господин генерал?
-- Хорошо.
Какой-то крестьянин подвел к генералу белую лошадь под кавалерийским седлом. Маркиз, словно не заметив подставленной руки Гавара, без посторонней помощи вскочил на коня.
-- Ур-ра! -- крикнули крестьяне. Возглас "ура", как и многие другие английские словечки, широко распространены на бретонско-нормандском берегу, издавна связанном с островами Ламанша.
Гавар отдал честь и спросил:
-- Где изволите выбрать себе штаб-квартиру, господин генерал?
-- Пока в Фужерском лесу.
-- В одном из семи принадлежащих вам лесов, маркиз?
-- Нам необходим священник.
-- Есть один на примете.
-- Кто же?
-- Викарий из прихода Шапель-Эрбре.
-- Знаю. Если не ошибаюсь, он бывал на Джерсее.
Из рядов выступил священник.
-- Трижды, -- подтвердил он.
Маркиз обернулся на голос:
-- Добрый день, господин викарий. Хлопот у вас будет по горло.
-- Тем лучше, ваша светлость.
-- Вам придется исповедовать сотни людей. Но только тех, кто изъявит желание. Насильно никого.
-- Маркиз, -- возразил священник, -- Гастон в Геменэ насильно гонит республиканцев на исповедь.
-- На то он и цирюльник, -- ответил маркиз. -- В смертный час нельзя никого неволить.
Гавар, который тем временем давал солдатам последние распоряжения, выступил вперед.
-- Жду ваших приказаний, господин генерал.
-- Прежде всего встреча состоится в Фужерском лесу. Пусть пробираются туда поодиночке.
-- Приказ уже дан.
-- Помнится, вы говорили, что жители "Соломинки" встретили синих с распростертыми объятьями?
-- Да, господин генерал.
-- Вы сожгли ферму?
-- Да.
-- А мызу сожгли?
-- Нет.
-- Сжечь немедленно.
-- Синие пытались сопротивляться, но их было всего сто пятьдесят человек, а нас семь тысяч.
-- Что это за синие?
-- Из армии Сантерра.
-- А, того самого, что командовал барабанщиками во время казни короля? Значит, это парижский батальон?
-- Вернее, полбатальона.
-- А как он называется?
-- У них на знамени написано: "Батальон Красный Колпак".
-- Зверье!
-- Как прикажете поступить с ранеными?
-- Добить.
-- А с пленными?
-- Расстрелять.
-- Их человек восемьдесят.
-- Расстрелять.
-- Среди них две женщины.
-- Расстрелять.
-- И трое детей.
-- Захватите с собой. Там посмотрим.
И маркиз дал шпоры коню.
VII
Не миловать (девиз Коммуны), пощады не давать (девиз принцев)
В то время как все эти события разыгрывались возле Таниса, нищий брел по дороге в Кроллон. Он спускался в овраги, исчезал порой под широколиственными кронами дерев, то не замечая ничего, то замечая что-то вовсе недостойное внимания, ибо, как он сам сказал недавно, он был не мыслитель, а мечтатель; мыслитель, тот во всем имеет определенную цель, а мечтатель не имеет никакой, и поэтому Тельмарш шел куда глаза глядят, сворачивал в сторону, вдруг останавливался, срывал на ходу пучок конского щавеля, жевал свежие его листочки, то, припав к ручью, пил прохладную воду, то, заслышав вдруг отдаленный гул, удивленно вскидывал голову, потом вновь подпадал под колдовские чары природы; солнце пропекало его лохмотья, до слуха его, быть может, доносились голоса людей, но он внимал лишь пенью птиц.
Он был стар и медлителен; дальние прогулки стали ему не под силу; как он сам объяснил маркизу де Лантенаку, уже через четверть лье у него начиналась одышка; поэтому он обогнул кратчайшим путем Круа-Авраншен и к вечеру вернулся к тому перекрестку дорог, откуда начал путь.
Чуть подальше Масэ тропка вывела его на голый безлесный холм, откуда было видно далеко во все четыре стороны; на западе открывался бескрайний простор небес, сливавшийся с морем.
Вдруг запах дыма привлек его внимание.
Нет ничего слаще дыма, но нет ничего и страшнее его. Дым бывает домашний, мирный, и бывает дым-убийца. Дым разнится от дыма густотой своих клубов и цветом их окраски, и разница эта та же, что между миром и войной, между братской любовью и ненавистью, между гостеприимным кровом и мрачным склепом, между жизнью и смертью. Дым, вьющийся над кроной деревьев, может означать самое дорогое на свете -- домашний очаг и самое страшное -- пожар; и все счастье человека, равно как и все его горе, заключено подчас в этой субстанции, послушной воле ветра.
Дым, который заметил с пригорка Тельмарш, вселял тревогу.
В густой его черноте пробегали быстрые красные язычки, словно пожар то набирался новых сил, то затихал. Дым подымался над фермой "Соломинка".
Тельмарш ускорил шаг и направился туда, откуда шел дым. Он очень устал, но ему не терпелось узнать, что там происходит.
Нищий взобрался на пригорок, к подножью которого прилепились ферма и мыза.
Но ни фермы, ни мызы не существовало более.
Тесно сбитые в ряд пылающие хижины, вот что осталось от "Соломинки".
Если существует на. свете зрелище более печальное, чем горящий замок, то это зрелище горящей хижины. Охваченная пожаром хижина невольно вызывает слезы. Есть какая-то удручающая и нелепая несообразность в бедствии, обрушившемся на нищету, в коршуне, раздирающем земляного червя.
По библейскому преданию, всякое живое существо, смотрящее на пожар, обращается в каменную статую; и Тельмарш тоже на минуту застыл, как изваяние. Он замер на месте при виде открывшегося перед ним зрелища. Огонь творил свое дело в полном безмолвии. Ни человеческого крика не доносилось с фермы, ни человеческого вздоха не летело вслед уплывающим клубам; пламя в сосредоточенном молчании пожирало остатки фермы, и лишь временами слышался треск балок и тревожный шорох горящей соломы. Минутами ветер раздирал клубы дыма, и тогда сквозь рухнувшие крыши виднелись черные провалы горниц; горящие угли являли взору всю россыпь своих рубинов; окрашенное в багрец тряпье и жалкая утварь, одетая пурпуром, на мгновение возникали среди разрумяненных огнем стен, так что Тельмарш невольно прикрыл глаза перед зловещим великолепием бедствия.
Каштаны, росшие возле хижин, уже занялись и пылали.
Тельмарш напряженно прислушивался, стараясь уловить хоть звук человеческого голоса, хоть призыв о помощи, хоть стон; но все было недвижно, кроме языков пламени, все молчало, кроме ревущего огня. Следовательно, люди успели разбежаться?
Куда делось все живое, что населяло "Соломинку" и трудилось здесь? Что сталось с горсткой ее жителей?
Тельмарш зашагал с пригорка вниз.
Он старался разгадать страшную тайну. Он шел не торопясь, зорко глядя вокруг. Медленно, словно тень, подходил он к этим руинам и сам себе казался призраком, посетившим безмолвную могилу.
Он подошел к воротам фермы, вернее к тому, что было раньше ее воротами, и заглянул во двор: ограды уже не существовало и ничто не отделяло его от хижины.
Все увиденное им прежде было ничто. Он видел лишь страшное, теперь пред ним предстал сам ужас.
Посреди двора чернела какая-то груда, еле очерченная с одной стороны отсветом зарева, а с другой -- сиянием луны; эта груда была грудой человеческих тел, и люди эти были мертвы.
