– Возможно, ты и права, Изабелла. Но скажи, разве наша матушка была так же строга с тобой, как ты с Маргарет?
– Матушка?
– Да. Я ведь ее совсем не помню.
Изабелла не нашлась, что ответить, но затем резко вскинула голову.
– Она была настоящей дамой.
– А отец мне рассказывал, что, когда их совсем еще детьми обручили, они сбежали с собственной помолвки, чтобы поиграть на заднем дворе Уорвик-Кастл с детьми прислуги, и так увлеклись, что дорогое голландское кружево на платье матушки истрепалось в клочья.
– Бог весть, что он тебе рассказывает, – повысила голос герцогиня. – Говорят же тебе, она была настоящая дама и, когда надо, умела поставить батюшку на место.
Анна подошла к окну и распахнула его. Забранное ажурной решеткой, оно выходило на мощенный плоскими плитками известняка двор, где журчал фонтан, ворковали голуби, а вдоль стен тянулись изящные, на итальянский манер, белые аркады. Ее объяла спокойная грусть. Она чувствовала, что с каждой встречей все больше разочаровывается в сестре.
Ребенком она боготворила ее, а теперь все чаще стала замечать, что Изабелла порой бывает раздражительна и спесива, что она любит подолгу толковать о христианском смирении и умерщвлении плоти, сама же даже у себя дома наряжается, будто готова в любую минуту отправиться ко двору.
Сестра, словно броней, пытается защититься высокомерием, в котором есть единственная, но весьма существенная брешь – ее слепая, по-собачьи преданная любовь к супругу. Анна старалась не думать об этом, но все чаще замечала, что надменная и сухая со всеми, даже с отцом, Изабелла становится суетливой и беспомощной, едва на нее взглянет Джордж. Анна стремилась хоть в этом понять сестру, ведь ей самой пришлось испытать, что делает с женщиной любовь. Не ей судить Изабеллу.
Она вспомнила Бордо, вспомнила, сколько безумств сотворила тогда ее раскаленная кровь, как упивалась она Филипом. Анна улыбнулась воспоминаниям и опустила веки.
– О чем ты думаешь, Нэн? – раздался рядом голос сестры.
Анна поймала строгий, требовательный взгляд.
– Так, вздор. Тебе, кстати, не кажется, что пора обедать?
Сестра позвонила в колокольчик.
– Сегодня нам подадут нечто, что ты очень любишь, – улыбаясь, сказала она. – Сейчас же велю накрыть в большом зале.
– О, не стоит, Изабель! Давай пообедаем вдвоем, без кравчих и стольников, как когда-то в детстве, когда ты брала меня к себе и мы беспечно болтали за столом. Признаюсь тебе, я ужасно устала от этикета, от толпы придворных, следящих за каждым проглоченным тобою куском, от этой заунывной, нескончаемой музыки на хорах…
Она увидела широко открытые, изумленные глаза сестры – та порывалась что-то сказать – и поняла, что опять в чем-то не угодила Изабелле. Нет, они решительно перестали понимать друг друга, хотя, возможно, сестра и права, и ей пора перестать быть дикаркой и стать именно такой, какой хотят видеть ее окружающие.
По-видимому, на лице Анны отразилась такая досада, что герцогиня невольно сжалилась и велела подать приборы в свои покои.
Через несколько минут стол был накрыт камчатой скатертью, к нему придвинули удобные кресла, и целая вереница слуг в двухцветных ливреях сервировала обед. Анна знала, что роскошная посуда была слабостью Изабеллы. И сейчас герцогиня не преминула выставить новые приобретения, и Анна вполне искренне восхищалась то солонкой из халцедона, края которой были украшены жемчугом и сапфирами, то чашами, вырезанными из скорлупы кокосовых орехов, с крышечками, покрытыми ажурной резьбой, и изогнутыми, сверкающими золотом ножками, то серебряным кувшином с ручкой в виде извивающейся змеи с агатовыми глазами.
Слушая похвалы, Изабелла разрумянилась и, отослав слуг, принялась потчевать сестру. Кажется, впервые со времени прибытия Анны в Вестминстер сестрам было так хорошо и покойно вдвоем. Они обсуждали блюда, тут же припоминая знакомых и их причуды, смеялись, обменивались остротами.
Неожиданно Анна заметила выглядывающего из-за камина чернокожего пажа. Глаза его следили за каждым жестом дам, ноздри раздувались. Анна указала на него сестре:
– Смотри! Бедняжка голоден. Беги сюда, малыш.
И, прежде чем Изабелла успела остановить принцессу, та отрезала и протянула пажу добрый кусок пирога. Негритенок схватил его и проглотил с такой жадностью, что Анна только диву далась.
– Дева Мария! Он словно волчонок!
Она хотела отрезать еще кусок, но Изабелла остановила ее:
– Не знаю, как обстоит дело в Вестминстере, но в Савое слуги получают пищу в определенное время и в определенном месте. Он не домашнее животное, и Чак знает, что нарушил правила, схватив пирог.
Анна растерянно взглянула на выступ камина, за которым скрылся бедняга Чак.
– Но, дорогая, это же ребенок!
Изабелла, изящно держа мизинец на отлете, поднесла к губам устрицу.
– Это маленькое исчадье ада всегда голодно. А за то, что он ослушался, его ждет наказание.
Она произнесла это так, что Анна невольно поежилась.
– Не будь так строга, Изабель. Если кто здесь и заслуживает взыскания, так это я, ибо, не зная порядков твоего дома, сунула ему подачку со стола.
Изабелла проглотила моллюска и, не глядя на сестру, сказала:
– Порой я слышу от вас странные вещи, ваше высочество. Вы вольны поступать, как вам вздумается. Я не трону Чака, хотя выговор за попрошайничество он все же получит. И оставим это, дорогая. Чак вовсе не стоит того, чтобы мы ссорились из-за него. Взгляни-ка лучше, какой сюрприз я для тебя приберегла!
Она подняла серебряную крышку на одном из блюд, и Анна невольно заулыбалась.
– Краб! Какой огромный!
– Я знаю, как ты любишь этих чудовищ, и велела приготовить его с соленым маслом, имбирем и душистыми травами.
Анна без промедления придвинула блюдо к себе и, разделив краба пополам, взялась за нож.
– Я научу тебя, как надо их есть. Делай, как я, и нож держи вот так. Меня научила одна старая рыбачка из гиеньских ланд. Надо есть, не оставляя ничего, кроме скорлупы. У краба все вкусно, и его мясо имеет привкус моря.
Она ела, не глядя на сестру. Нож в ее руках мелькал. Изабелла не поспевала за Анной. Порой она как-то странно взглядывала на принцессу, но та не замечала этого, всецело занятая крабом и своими мыслями.
Разделавшись со своей порцией, принцесса осталась сидеть молча, медленно чертя кончиком ножа по скатерти. Взгляд ее стал отсутствующим, она чему-то улыбалась.
Изабелла управилась тоже и ополоснула кончики пальцев.
– О какой рыбачке из ланд ты только что говорила?
Анна взглянула на нее, словно только сейчас заметив.
– А? Да пустое. Случайная встреча, когда добиралась к отцу.
– Это та, у которой ты нашла пристанище, пока болела?
– Когда это я успела тебе столько порассказать?
– Да уж успела. Ты жила там со своим провожатым. С этим йоркистом Филипом Майсгрейвом.
Анна едва заметно кивнула и снова погрузилась в себя. Она не обратила внимания на то, что сестра встала и начала мерять покой шагами.
Изабелла не сводила испытующего взгляда с лица младшей сестры. Сколько раз она уже бывала свидетельницей такого полного погружения в себя. Где, в каких призрачных странах витает эта странная принцесса? Что с ней происходит? Какие тайны хранит этот зеркальный взгляд, что означают скользящие по лицу тени, за которыми – то радость, то замешательство, то безысходная скорбь. В такие минуты Анна теряет контроль над собой, а Изабелла всегда старается докопаться до истины, уяснить наконец, что же таит в душе эта на вид простодушная, живая девушка. Вот и сейчас. Крабы, запах моря, какая-то рыбачка, йоркист…
– Нэнси! – окликнула она сестру.
Та даже не пошевелилась. Она сейчас где-то далеко, во Франции, в Гиени. Ее глаза то светлеют, то темнеют.
– Нэн, сестрица, ты слышишь меня?
Голос Изабеллы мягок и участлив. Старшая сестра кладет руку на плечо девушки, и та вздрагивает, словно лишь сейчас заметив, что она не одна.
