— Я слушаю.
— Здравствуйте, говорит следователь Рябинин.
— А-а, здравствуйте, — обрадовалась она. — Наверное, прочли мою статью?
— Прочёл, — угрюмо согласился Рябинин.
— Ну и как? — почти кокетливо спросила Холстянникова.
Он не знал её имени — тогда, у него в кабинете, она представилась официально: корреспондент Холстянникова. Молодая, высокая, в джинсовом брючном костюме, синевато-дерюжном, как носки Александра Ивановича. Впрочем, этот костюм мог называться как-нибудь иначе, ибо брюки были окорочены, с какими-то широкими манжетами, которые лежали на высоченных блестящих сапогах, и Рябинину всё казалось, что за окном её ждёт привязанная лошадь.
— Как говорится, у вас бойкое перо, — промямлил он.
— Правда? — обрадовалась корреспондентка.
— Я хотел спросить о другом…
— Пожалуйста.
— Скажите, что вы цените в женщине?
— Многое, — не удивилась она вопросу. — Интеллект, красоту, энергию, грацию… Что ещё?
— Вы забыли самое главное женское качество.
— Умение любить?
— Важнее.
— Верность?
— Нет.
— Обаятельность?
— Неужели в детстве у ваших кукол не отрывались ручки-ножки? — глухо спросил Рябинин.
— А-а, — рассмеялась она. — Умение шить?
— Нет, жалость.
— Ради этого сообщения вы и звоните? — уже без смеха спросила она.
«Сообщения». Это о жалости, которая дороже красоты, энергии и грации… Есть-таки у корреспондентки верховая лошадь с седлом, стременами и этими… шпорами.
— Звоню, чтобы рассказать случай. Лет десять назад я отстал от поезда и очутился без денег и документов. Знаете, кто меня выручил?
— Кто? — спросила она, уже что-то подозревая.
— Простофили и ротозеи.
— Но как явление…
— И не спросили ни документов, ни справок, — перебил он. — Поверили на слово.
— Вы что ж, оправдываете простофиль?
— Да это же хорошие люди с открытой душой! — прорвало Рябинина.
— Странно слышать от следователя…
— Вам бы в статье воспеть этих людей, которые отозвались на беду незнакомого человека!
— Извините, но учить меня не стоит, — отрезала она. Рябинин перевёл дух, хотя он не взбирался на гору, а говорил в трубку чуть повышенным тоном. Тяжело задышала и корреспондентка, словно только что соскочила со своей лошади.
— Я напишу официальное письмо главному редактору, — сказал Рябинин.
— Представляю, как вы мягкотело обращаетесь со своими преступниками, усмехнулась она.
— А я представляю, как в детстве вы отрывали ручки своим куклам…
Из дневника следователя.
Предложи мне перед тяжким испытанием выбор товарища — хитрюгу или простофилю, — я выберу простофилю. Возможно, хитрюга ловчее бы миновал пули и взрывы, расщелины и топи… Но из расщелины меня вытащил бы простофиля. Я люблю простофиль, — это же люди с открытой душой. В том обществе, которое мы построим, будут жить лишь одни простофили; будут жить только люди с честной и открытой душой, потому что пропадёт нужда запечатывать её, как и пропадут враги душевной простоты.
Из постановления следователя…
Учитывая вышесказанное, а также руководствуясь пунктом 2 статьи 5 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, постановил: уголовное дело в отношении гр. Калязиной Аделаиды Сергеевны прекратить за отсутствием в её действиях состава преступления.
Из дневника следователя.
Я-то прекратил. Прекратит ли она?..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Вера Михайловна вышла из автобуса и свернула в парк. Магазин открывался поздно, в одиннадцать, и она взяла за правило гулять полчасика в любую погоду.
Июнь пришёл неожиданно — он всегда так. Другие месяцы плавно переходят один в другой, не придерживаясь чёткого календарного деления: тухнут метели, сникают морозы, растворяются в солнце снега, перестают бежать и блестеть воды, и зелёной дымкой начинает покрываться чёрная земля и остолбеневшие за зиму деревья… Июнь же вдруг: выйдешь в солнечный день на улицу, а кругом лето. Бог весть откуда взялись крупные листья, взметнулись травы и взъярилась жара. Ещё утро, десять часов, а солнце уже припекает.
Вера Михайловна пошла берёзовой аллеей. Она глубоко вдыхала тот непередаваемый запах, который идёт от берёз в начале июня. Ей казалось, что такой воздух исцеляет, хотя он и не лесной. В последнее время Вера Михайловна чувствовала какую-то тяжесть в груди. Может быть, стоило пойти к врачу, но она не считала эту тяжесть болезнью. Возраст, возраст стучался в грудь своей намекающей дланью. Всё-таки пятьдесят лет. Из них тридцать в торговле, всё на нервах, всё на криках…
— Тени, тени, тени!
Вера Михайловна отпрянула от небольшой женщины, которая вроде бы появилась ниоткуда, из кустов жасмина. Чёрные, с сиреневым отливом волосы; смуглое высушенное лицо; тёмная шаль с глуховато-красными разводами. Цыганка.
— Купи тени для очей, блондиночка! — сказала она в лицо Вере Михайловне, блестя своим чёрным цветом, как ворона на солнце…
— Какая же блондиночка? — благодушно отозвалась Вера Михайловна, не убавляя спокойного шага. — Жизнь сединой выбелила.
Цыганка поняла, что эта женщина теней не купит. Она спрятала куда-то под шаль цветные коробочки и засеменила рядом, пританцовывая:
— Давай погадаю, а? Всю правду скажу, как на ладонь выложу.
— Всю правду? — улыбнулась Вера Михайловна.
Цыганка воспрянула, забежав вперёд:
— Ай, красавица, зачем не веришь? Всё скажу, ничего себе не оставлю. А если правду не скажу, копейки мне не давай.
Время ещё было. Солнце грело радостно и ярко. Берёзовый воздух пился со вкусом. И не болела грудь. Почему же не погадать?
— А сколько возьмёшь?
— Зачем обижаешь, красавица? Ничего не возьму, сама дашь, если не пожалеешь…
Вера Михайловна отошла на край аллеи и протянула цыганке левую руку. Гадалка схватила кисть, завертев ладонь так и этак, высматривая ей одной ведомые линии.
— Вот тебе и космос с кибернетикой, — усмехнулся проходивший парень.
Вера Михайловна слушала цыганку с безразличным лицом, показывая, что всё это лишь развлечение, позволительное в нерабочее время. Казённый дом, бубновый король, недальняя дорога… Да у кого в жизни нет казённого дома и недальней дороги? Она гадалке не верила, ни одному слову не верила, и лишь на всякий случай, почти неосознанно, допускала в её предсказании крупицы правды. Вот так и с богом — не верила, но благоговейно посматривала на иконы и купола: мало ли что?
Цыганка понизила голос и заговорила значительно, с каким-то таинственным намёком:
— Стоишь ты, красавица, у дорогого блеска и сама блестишь от него. А блеск тот каменный жарче золота. Цари от него слепли, начальники от него глохли, простые люди от него помирали. Красавица ты моя, хочешь — плати мне монету звонкую, а хочешь — уходи, но и тебе плохо будет от того блеска каменного. Так плохо, красавица, что кончаю я гадать, нельзя дальше…
Вера Михайловна испугалась; испугалась посреди парка, меж людей и при ясном дне. Она торопливо вытащила рубль.
— Красавица моя, неужели правда теперь рубель стоит, а?
Вера Михайловна сунула ей трёшку и пошла, не ответив, не сказав спасибо и не оглядываясь.
«Стоишь у дорогого блеска…» Это и ошарашило, испугав до внезапной сухости во рту и до мурашек на спине. Она и в самом деле стояла посреди дорогого каменного блеска. Как же узнала цыганка? Если тут узнала правду, то правдой будет и второе, страшное, которое гадалка даже не решилась сказать.
Вера Михайловна пошла медленнее. Какая-то сила, могучая и внезапная, притушила день, как придушила: потускнели солнечные лучи, поблёкла зелень, улетучился в космос берёзовый запах… Но так было несколько секунд, пока она не тряхнула головой и не сказала себе громко, на всю аллею:
— Дура старая!
На левой ладони пишется судьба, как там пишется и чем — знают одни гадалки. Но неужели там написано, что она посреди каменного блеска стоит? А Вера Михайловна стояла, потому что за прилавком не посидишь. Да видела её цыганка в магазине — вот откуда и предсказание. Ну а про страшное придумала для веры: скажи про счастье с королём из казённого дома — клиентка посмеялась бы и дала рубль. А за правду — трёшку.
Из дневника следователя.
Разговор с непорядочным человеком вызывает у меня затруднения. Показать, кто он есть, — нельзя, потеряешь контакт. Вообще не разговаривать — тоже нельзя. И тогда остаётся только одно: делать вид, что перед тобой порядочный человек.
Телефонный звонок отрешил его сразу и от всего. Он схватил вечно готовый портфель, содрогнул дверцей сейфа оконные стёкла и ринулся к Беспалову.
