В 2013 г. перед РФ – та же дилемма, что перед царской Россией в 1913 г.: либо сохранение великодержавного статуса и отказ от сырьевой специализации, которая, похоже, углубляется, либо сохранение этой специализации (а вместе с ней незавидного места в международном разделении труда) и перспектива (вовсе не дальняя) утраты великодержавного статуса, а вместе с ним – большей части суверенитета, а возможно, и целостности страны, как это произошло с Россией в 1917–1921 гг.
Позднее самодержавие, превратившееся, как заметил Н.Е. Врангель (отец «черного барона»), в олигархию не достойных, а бесстыдных (звучит более чем актуально), не смогло сделать державный выбор, растратив себя в компромиссах и гешефтах, а также в том, что можно назвать «бездеятельной активностью того, у кого отняли силу» (К. Маркс), и империя рухнула. Восстанавливали ее уже другие силы, правящие элиты иного типа, на иной социально-экономической основе, на пути левого мобилизационного проекта – антикапиталистического.
Еще одно сходство РФ-2013 и России-1913, обусловленное спецификой «модели А-II», – отсутствие большой внешнеполитической стратегии (о социальной, системной стратегии, проекте будущего я уже не говорю – здесь все ясно, девиз прост: «Да здравствует двуручная пила»). Справедливости ради надо признать: стратегическое планирование было утрачено уже в позднем СССР, разительно отличавшемся в этом плане от СССР сталинского. Место стратегии заняли тактика и реагирование, причем очень неспешное. Но это и ситуация начала ХХ в. Об этом писали А.Е. Снесарев, В.Я. Новицкий, А.Е. Едрихин-Вандам. О кустарности русской предвоенной внутренней и внешней политики писал М.О. Меньшиков, а Н.Е. Врангель поставил следующий диагноз: «В русской политике последнего полстолетия ни плана, ни последовательности не было. Правительственной политики не существовало, а была лишь политика отдельных случайных людей. Как уже и во всем, не царь или правительство направляли, а чаще их побочные силы и случайные люди. Вспомните обстоятельства, вызвавшие войну с Японией».
Именно такие «стратегия» и «политика» привели олигархизирующееся самодержавие к краху. Причем с «помощью» британских союзников, по поводу которых С.Л. Печуров заметил: «…участие англосаксонских субъектов международных отношений в совместных с Россией (СССР) военных коалициях никоим образом не устраняло реализацию скрытых, а порой открытых планов послевоенного устройства явно антироссийской направленности».
Еще одно сходство – хозяйничанье иностранного капитала и тесно связанное с ним широкое (и глубокое) присутствие иностранной агентуры влияния в верхних эшелонах власти: в дореволюционной России – британской и немецкой, в РФ, особенно в ельцинской – американской, британской, немецкой (причем, возможно, не только ФРГ, но и Черного интернационала). Впрочем, ельцинщина – это не столько даже замусоренность власти агентурой чужого влияния, сколько прямое внешнее управление. Достаточно вспомнить историю с вице-премьером В.П. Полевановым, который в 1994 г. отобрал пропуска у 35 советников Чубайса, связанных с американскими компаниями, и заменил военно-охранную структуру «Демократического выбора России» «Гром» милицией. Через полтора месяца после этого он был снят с должности по негласному указанию из Вашингтона[3].
Формально оба «издания» «модели А-II» капиталистические. Но есть разница. В Российской империи действительно развивался капитализм – уродливый, направляемый, а если необходимо – ограничиваемый государством в интересах последнего. В РФ развивается более интересный процесс: социально-экономическая система выстраивается таким образом, что, по сути, блокирует развитие капитализма в стране. Неравенство, социальная поляризация и прочие «прелести» a la толкиновский Голлум развиваются здесь чаще всего на некапиталистической основе, нередко – криминального закваса.
Причина проста: первоначальное накопление капитала (т. е. силовой отъем собственности, владения, имущества), которое само по себе не является капиталистическим, а должно предшествовать ему (читайте 24 главу I тома «Капитала» Маркса) в качестве необходимого, но отрицаемого условия, развивается в РФ параллельно с капиталистическим, блокирует, душит его и превращает в собственную – некапиталистическую (если не криминальную) – функцию. Конкретно это проявляется по-разному. В частности, в перманентном переделе «активов» со сменой власти, особенно на региональном уровне, когда новый администратор начинает «экспроприировать» «хозяйство» (язык не поворачивается назвать это собственностью, по поводу которой Маркс говорил, что это не кража, а юридическое отношение) прежнего начальника и его родни – под «знаменем» «наведения порядка». Метко высказался по этому поводу фотограф Ельцина А. Кузнецов в книге «Камера для президента». Характеризуя новый этап развития страны, он заметил, что этап этот «будет проходить под лозунгом наведения порядка и, естественно, передела собственности, так как этапов может быть много, а собственность – одна».
В результате реализовавшейся в РФ в синхроне диалектики двух диахронных типов накопления не только капитализм не развивается, не складываются рынок и средний слой, но даже организованный социум плохо формируется, вместо него – «общество-каша» без чётко выраженных социальных групп, выглядящее как смесь позднего самодержавия, феврализма (февраль – сентябрь 1917 г.) и НЭПа. Мы имеем самовоспроизводящийся процесс разложения позднесоветского социума, оседланный и приватизированный определенными группами, установившими монополию на проедание советских запасов, советского наследия, советской субстанции, которые они к тому же всячески поносят (как известно, едят и гадят в одном и том же месте только свиньи).
Еще одно отличие второго издания «модели А-II» от первого заключается в следующем. Во времена «компании» «Александр, сын и внук» эта модель была результатом индустриального недоразвития, а сегодня это есть результат сознательно проведенной в интересах Запада и по лекалам его «фабрик мысли», прежде всего Римского клуба, словно указавшего РФ пределы ее роста, деиндустриализации. В принципе в планах тех на Западе, кто стремится остановить историю (и Историю), работая над этим с середины ХХ в. (указанная остановка была невозможна без уничтожения Советского Союза), деиндустриализация – одна из частей триады, которую условно можно назвать «3 Д»: деиндустриализация, депопуляция, дерационализация (сознания и поведения). Второе, фарсово-трагическое пришествие «модели А-II» в Россию произошло как навязанная извне реализация части глобального плана. Мировая верхушка начала разрабатывать его почти сразу же после окончания Второй мировой войны, которая была всего лишь логическим развитием намного более важной войны, начавшейся в 1914 г. Финальные приготовления этой войны, названной современниками «Великой», пришлись аккурат на 1913 г.
Россия была объектом этих «игр»-приготовлений, а не субъектом, поскольку «модель А-II» предполагает постепенную утрату субъектности в международных и мировых делах. Что еще хуже, в России начала ХХ в., условно говоря, на 1913 г. не было субъекта, способного изменить положение в стране и страны – в мире, не было субъекта стратегического действия (ССД), способного разрешить базовые, смертельно опасные, работавшие на разрыв державы противоречия. Противоречий было немало, но главных – три.
Российская империя в 1913 г.: противоречияПервое противоречие заключалось в следующем. С середины XVI в. в России развивалась тенденция роста численности господствующих групп при уменьшении «объема» собственности, которой они располагали. Господствующие группы трех структур русской истории – боярство, дворянство, пореформенное чиновничество – были функциональными органами власти, причем каждый последующий слой-орган был многочисленнее предыдущего, а отдельный средний представитель каждого нового слоя обладал меньшей собственностью, чем таковой предшествующего. Иными словами, власть в лице своих функциональных органов охватывала все большую часть общества, становясь при этом, если так можно выразиться, менее собственнической. И это была тенденция.
Однако с третьей четверти XIX в. в России наряду с этой тенденцией начала развиваться противоположная. Формирование капиталистической собственности, своей и иностранной, причем определенные сегменты власти функционально подключались к этой собственности, противоречило тенденции, о которой речь шла выше. Налицо противоречие, которое могло (должно было) разрешиться либо победой собственности и капитала над властью и традиционными слоями, либо освобождением власти от собственности. Самодержавие не могло обеспечить ни одного из вариантов решения, по сути, консервировало ситуацию, способствуя выработке социального динамита; такой курс, который мог принести хоть какие-то результаты при Николае I, при Николае II становился катастрофическим. Позднее самодержавие не могло не только разрешить противоречие, о котором идет речь, но даже сделать определенный выбор как в силу своей исходной природы, так и в силу само-олигархизации, выразившейся, помимо прочего, в импотенции аппарата управления, готовности многих его представителей играть в игры с оппонентами режима – от революционеров до агентов западных спецслужб. Иными словами, позднее самодержавие не могло выступить субъектом изменений, которых требовало набиравшее остроту противоречие – в 1913 г. это было очевидно, и патриотический порыв 1914 г. приглушил остроту всего лишь на год.
