сделать Протопопов накануне революции, – «обойти все посты»[51].
Другой особенностью февраля – марта стала «автомобильная революция». «Орудие прогресса и культуры – автомобиль – стал эмблемой революции», – гневно комментировали консервативные современники событий. Как и в Петрограде, в Москве появились автомобили с солдатами «с ружьями и саблями наголо». Протоиерей И. И. Восторгов, человек крайне правых взглядов, описывал их так:
Офицеры едут на автомобилях, на автомобилях красные флаги. Офицер, стоя на автомобиле, гордо держит красный флаг, офицер не из воюющих, спрятавшихся в тыловых организациях купно с жидами, фармацевтами, фельдшерами, со всей сволочью из интеллигенции, со всеми сынами и племянниками тыловых мародеров…
Другой автомобиль, помимо офицеров, был «увешан студентами и курсучками (так мемуарист злобно именовал курсисток. – В. Б.)». В Москве автомобили появились 1 марта:
На Мясницкой толпа, появился грузовик, а в нем солдаты, студенты и штатские, едут потрясая ружьями и шашками. Впереди рабочий высоко поднял… красный большой флаг, на котором написано: Долой старое правительство! Да здравствует новое!.. За первым автомобилем второй, третий… [52]
Некоторым казалось, что автомобили направляют движение толп. «По Садовой выезжает автомобиль, объявляющий, что за ним идут с музыкой вновь присоединившиеся три полка. Дикий энтузиазм. Затем встречаем с музыкой хорошо выстроенную юнкерскую школу… – свидетельствовал С. П. Мельгунов. – На автомобилях вместе с рабочими и солдатами изредка офицеры…»
По-своему увидел автомобильную революцию будущий матросский вождь П. Е. Дыбенко:
По улице промчались два грузовых автомобиля с вооруженными рабочими, студентами, женщинами. Стрельбой полицейских автомобиль был вдруг остановлен. На автомобиле падает раненая женщина. Остальные быстро выскакивают, прячутся за автомобиль и начинают отстреливаться. Кто-то около автомобиля возится с пулеметом и не может с ним справиться. Подбегаю, схватываю пулемет и открываю стрельбу по полицейским. А из‑за заборов и угла улицы в полицейских летят камни и поленья. Через несколько минут полицейские сдаются. Двое из них убиты.
Трудно понять, что Дыбенко видел, в чем принимал участие, а что, сам того не замечая, присочинил. Именно так, мешая реальное с воображаемым, воспринимали события очень многие.
В Москве заговорили о том, что в Петрограде околоточных и городовых убивали и сбрасывали с мостов в незамерзшую воду. То и другое действительно имело место, однако в самой Москве: с Яузского моста был сброшен помощник пристава, убивший двоих рабочих. Заодно расправились с городовым. И толпа, и защитники старого режима вели себя отчаянно, но неуверенно. Говорили, что небольшого числа преданных старой власти солдат было бы достаточно, чтобы повернуть ход событий. Но таковых не осталось.
Каждый видел в происходящем то, что хотел увидеть. Так было по всей России. «Думают, гадают, пустить или не пустить нос по ветру, и по какому направлению», – так описывала 3 марта состояние обывателей газета «Оренбургская жизнь».
С автомобилями связаны по-своему символичные явления. С началом войны частные авто были реквизированы в пользу армии, однако скоро было замечено, что в них разъезжают дамы сомнительной репутации и жены военачальников. Теперь ситуация изменилась: «мотор» стал символом устрашения одних, объектом восторга других. «Очень принято – двум солдатам помоложе лежать с ружьями в позе прицела на колесных крыльях… грузовиков, – комментировал А. Н. Бенуа. – Так более картинно, в этом больше показной удали». Действительно, сохранились фотографии, иллюстрирующие это свидетельство. Вместе с тем непонятно, что хотел сказать Ю. П. Анненков (человек наблюдательный, художник эклектичный и яркий), изобразивший красный автомобиль, падающий то ли в невскую воду, то ли в пропасть.
У А. В. Тырковой сложилось впечатление, что солдаты считали автомобили чем-то вроде революционной награды. Петроградский Совет с самого начала уделил большое внимание реквизиции автомобилей – с их помощью рассчитывали оперативно подавлять оставшиеся очаги сопротивления. На деле машины иной раз захватывала пьяная молодежь, которую приходилось разоружать. Сдерживаемое дисциплиной неосознанное солдатское недовольство выплеснулось неуправляемым озорством. Действительно, сохранились фотографии, иллюстрирующие это свидетельство. М. М. Пришвин писал:
…Мчится автомобиль с красным флагом с солдатами, пулеметом, и барышня там зачем-то сидит, и косичка у нее маленькая, маленькая рыженькая. «Ура!» – кричит, а из автомобиля стреляют: салют.
Революционеры самоутверждались в соответствии с символикой времени; боязливым обывателям оставалось только демонизировать происходящее.
Революциям, чтобы распалить себя, нужен сильный, коварный и вездесущий враг – его образ создавали слухи. В дни революции среди демонстрантов распространилось поверье, что полиция стреляла по ним из пулеметов, да еще и с крыш и чердаков домов. Последнее ничем не подтверждается, большинство полицейских чинов пулеметов в глаза не видели, тащить «максимы» и «льюисы» на крыши было проблематично. Со временем последовали беллетристические выдумки: «на некоторых автомобилях приходилось видеть штук по шесть пулеметов, отнятых у „фараонов“ и снятых с чердаков». Затем последовала перверсия воображения. 2 марта газеты сообщали, что «появился в Петербурге некий „черный автомобиль“, …стрелявший в прохожих чуть ли не из пулемета». В начале апреля «Огонек» поместил рисунок полицейских, захваченных на чердаке (правда, без пулеметов), а рядом рисунок «черного автомобиля», якобы стрелявшего «в милицию и народ». За этим стояло желание придать свергнутой власти черты дьявольски-изощренной и могущественной репрессивности.
Характерно и другое. Известно, что восставшие рабочие и особенно солдаты устремились в Таврический дворец, дабы засвидетельствовать свою поддержку Государственной думе. Держались они поначалу сдержанно и неуверенно. Но после того, как их порадовали не только радушным приемом, но и бесплатным питанием, из буфета дворца исчезли серебряные ложки. Думские политики пребывали в неловкой растерянности. Впрочем, к тому времени судьба их правой части была предрешена, а потому им оставалось только паниковать и сеять панику. Между прочим, М. В. Родзянко по аналогии со всеми покинутым персонажем чеховского «Вишневого сада» именовали «Фирсом Таврического дворца».
Тем временем в думе продолжались заседания и Организационного комитета, и Совета рабочих депутатов, в результате совместными усилиями был избран Исполнительный комитет, в который вошли 5 представителей города, бирж и союзов, 5 кооперативов и 5 членов Совета рабочих депутатов. Были арестованы градоначальник В. Н. Шебеко и губернатор Н. А. Татищев. 4 марта состоялись торжественные похороны немногочисленных жертв «московского Февраля». Трех погибших революционных солдат отпевали в церкви Большого Вознесения у Никитских Ворот, а затем в роскошных белых катафалках провезли через весь город к Братскому кладбищу в Соколе.
7 марта в Москву прибыл Керенский, и то был день оваций и восторженных речей. 22 марта революционная Москва восторженно встречала «бабушку русской революции» Е. Д. Брешко-Брешковскую, заехавшую в Москву по пути из Сибири в Петроград.
«Биржевые ведомости» утверждали, что в мартовские дни в столице было арестовано 4 тысячи человек.
