Читаем без скачивания Обращение Апостола Муравьёва - Аркадий Маргулис

Прапорщик ускакал, как изнывающий заяц с матёрой зайчихой.

Марат осмотрелся. Ну и служба – сидеть ночами у столика и пялиться в окно на улицу. Окна в метре над головой, так что смотреть неудобно, разве что поглядывать снизу на ножки… «Опаньки, а кусок вовремя свалил» – промелькнула ценная мысль. Окно заслонила фигурка в сиреневом платьице, накоротке, впритык к жёлтым, как народившийся птенец, трусикам. От умильности ракурса у Марата перехватило дыхание, и он мысленно пожелал прапорщику прилива мужских сил, минимум на время, пока девушка застряла над окном. То, что милашке нечего делать у военкомата на безлюдной к ночи улице, ему в голову не пришло.

Девушка переминалась с ноги на ногу, словно приспичило в туалет. Трусики непринуждённо морщились, лишая Марата способности соображать рационально. Чудесное мгновение длилось недолгий вздох. Девушка отпрыгнула, словно ощутив на бёдрах взгляд извращенца. Одолеть ей удалось не более метра, когда её облапили трое пришельцев. С виду примерные подольские уродцы с излюбленным развлечением продать кому-нибудь в подворотне кирпич. Послышался писк: попалась птичка в силки.

Отморозки не церемонились, действуя по давно нажитой схеме: двое завернули руки девушки за спину, третий деловито зашарил под платьем. Апостол едва представил, как грязные пальцы стягивают в сторону жёлтую полоску материи и захлебнулся от омерзения. Сжал кулаки и бросился к двери. Подонки, несмотря на численное превосходство, не годились Марату в противники. Таких, невзирая на количество, он давил, словно тараканов. Ключ, на счастье, торчал в замочной скважине, Марат провернул его… Но тут же задребезжал телефон. Апостол будто с разбегу наткнулся на стену, обернулся. Бросил беспокойный взгляд в окно – события съёжились, бедняжка плотно скрестила ноги, насильнику никак не удавалось содрать трусики. Выругавшись, Марат метнулся к столу. Реальность налилась звоном. Рука подонка зашарила по телу девчонки. Слух обострился, он явственно услышал пощёчину. Дурёха… Сейчас бы нельзя… Смольный… Прапорщик… Рука Апостола потянулась к трубке…

Когда щёлкнуло, и освободился отбой, он положил трубку на место и поднял глаза к окну – никого не было. Выскочил на улицу. Клочок жёлтой материи, как безобразный плевок, корил грязную Подольскую мостовую. Марат осмотрелся, прислушался. Ответила тишина. Пусто, пустынно, нехорошо.

Утром вернулся в военкомат. Вход караулили два «бобика», обдававших улицу лихорадочным миганием проблесковых маячков. Возле машин хмуро курили милицейские. Первое, что увидел, когда вошёл в здание, был прапорщик в наручниках, со сливовым синцом под глазом. Рядом, охватив спинку дивана, рыдала уборщица Нина.

– Доченька моя, доченька! – страшно кричала она.

Увидев Апостола, заверещала:

– Вот он, вот он! Хватайте! Держите! А-а-а! До восьми был! А потом смылся…

К Марату подскочили. Он не сопротивлялся железной хватке. Гадко засосало под ложечкой, когда встретился с умоляющим взглядом прапорщика:

– Оставьте парня в покое, он вышел из здания в четверть восьмого, есть запись в журнале…

– Закрой рот, кнур шершавый, – глухой удар, и прапорщик, как пескарь на речной гальке, беспомощно открыл рот, пытаясь урвать воздух, – лейтенант, мать твою, почему не перехватили на входе, они же сейчас скоординировали версии…

– Чёрт, – один из следователей выругался, – подонков в участок, в разных машинах. Ходу!

Марату вмиг застегнули наручники и, нагнув, повели к выходу, в машину. Мысли путались, мозг отказывался воспринимать… Вслед словно раскалёнными спицами жгли спину:

– Доченька! Моя… Четырнадцать лет… А-а-а… Мразь… Гниды… Четырнадцать лет… Маму пошла встречать… Вот, смерть… Мне… Доченька… моя…

Марат молчал, пока везли в участок, молчал, когда нервный следователь задавал вопросы, молчал, когда на голову опускался том с позолотой: «Артур Шопенгауэр. Мир как воля и представление». Не смолчал лишь, когда очнувшись на грязном полу тюремной камеры, увидел над собой наглое ухмыляющееся лицо. Он ткнул в тупую рожу кулаком, она, заскулив, откинулась в дальний угол, завешенный простынями. Оттуда послышался визгливый голос:

– Хан! Хан, ты видел? Он первый меня ударил!

Невидимый Хан отчего-то прикрыл нового арестанта:

– Цыц, Щербатый, дай фраерку отдышаться, расспросы после… Не забава…

Марат, пошатываясь, поднялся на ноги. Осмотрелся. Камера, грязная, смердючая, с нарами в три яруса, пялилась глазами обитателей на новичка. Не зная, как себя вести, он решил поздороваться, но тотчас позади лязгнула дверь.

В камеру вошёл бычара, в милицейской форме, и, топорща губастый рот, позвал:

– Порядок, Карл Янович, жив мазурик… Не успели порвать…

Вчерашний старик посмотрел на Апостола серьёзно и, словно нехотя, бросил:

– Как в зеркало глядел… Однако… Пошли…

Милицейские приняли «смирно».

В здании Киевской школы КГБ, в правом трёхэтажном крыле светилось единственное окно, как раз на последнем этаже. Отсюда поверх и наискосок книзу виднелись сочные кроны патриархов. Они шатром укрывали от зноя, ветра и первого набега дождя асфальтовые дорожки, детскую площадку, старые со скрипом, качели. Поколения встречались и расставались на скамейках Полицейского сквера. Карл Янович Лауконен в такие часы предавался «оптимистической ностальгии», вмещавшей пространные воспоминания. Когда правительство поставило перед наукой новую задачу, пришлось привлечь с заслуженного отдыха старинные кадры. Карл Янович Лауконен воспринял призыв, как «дембельский» аккорд. В свои крепкие семьдесят четыре он мог дать фору молодым коллегам, уровнем знаний потягаться с корифеями науки. Именно поэтому на плечи Карла Яновича легли подбор и психологическая подготовка обслуги для будущих ракетоносцев. Хитроумная обязанность, если учесть, что начало совпадало с нулём, а контингент не должен уступать экипажам подводных лодок или расчётам ракетных шахт.

Стратегическая проблема, требующая педантичного подхода. Атакующий «Першинг» мог долететь из Европы в любую точку Советского Союза за шесть-восемь минут, поразить любую, пусть труднодоступную цель.

Ровно столько времени требовалось, чтобы открыть двухсоттонный люк боевой шахты. Таким образом, межконтинентальные ракеты страны могли быть уничтожены, не успев взлететь. Как ни билась над головоломкой инженерная мысль, спасти стратегические арсеналы от нападения противника представлялось невыполнимым. Именно поэтому было принято решение о создании мобильных ракетных комплексов. Требовались принципиально новые системы, и поставленная задача поражала грандиозностью. Ни в отечественной, ни в мировой практике не существовало подобного направления, впрочем, сопряжённого с тяжелейшими заморочками. Пусковой комплекс с межконтинентальной ракетой, весивший сто пятьдесят тонн, предполагалось поместить в железнодорожный вагон. Как этого добиться? Ведь поезд с огромным грузом должен ходить по общегосударственной железной дороге. Можно ли обеспечить безопасность ядерной боеголовки при скорости в сто двадцать километров в час? Не разрушатся ли от вибрации пути, выдержат ли мосты? Как снять нагрузку с полотна при старте ракеты? Устоит ли поезд на рельсах? Какими быстродействующими механизмами придать ракете вертикальное положение? Вопросы, вопросы, вопросы. Правда, Карлу Яновичу Лауконену приходилось искать решения, преимущественно связанные со свойствами человеческих душ. Требовались претенденты, обладающие суммой свойств: аналитическим умом, способностью добиваться цели любой ценой, жизнестойкостью, психологической гибкостью, уже не говоря о неоспоримом качестве – «преданности делу партии и правительства». Проблема намечалась трудоёмкая: многие спецобъекты страны нуждались в отборном человеческом материале. Его, к сокрушению Карла Яновича, становилось меньше с каждым годом. Решение нащупывалось, связанное с социальным компромиссом.

Вместе с подготовкой обслуживающего персонала ракетных установок Лауконену пришлось заниматься подбором машинистов на тепловозы. Если с воинами всё было ясно, то кадровые железнодорожники имели общий изъян: почти все чтили собственную выгоду выше государственных интересов. Ведь из девяноста шести подобранных специалистов преобладали люди гражданские, семейные, с достатком. Переходя в вооружённые силы, они, как правило, теряли в зарплате. Единственное, что могло их привлечь – и наверху согласились с Лауконеном – немедленное предоставление семьям квартир в крупных городах, ближайших к ракетным базам. С помощниками машинистов оказалось сложнее. Их полагалось по два на каждого машиниста, таким образом, дело усугублялось троекратной квартирной потребностью. Нереальной при трезвом рассмотрении, расточительством. Оставалось набирать из срочников, искать подходящих претендентов и учить делу.