то, что я собираюсь вам сообщить, – что я глупая старая женщина, у которой не все дома. Доживешь до определенного возраста – и понимаешь, что люди смотрят на тебя и думают: пусть себе болтает, скорее всего, это чепуха.
– Ох, госпожа Хёгфорс, не знаю. Уверен, что про вас люди этого не думают.
Но это ее не убедило.
– Нет, это правда, господин Варг. В зрелые годы начинаешь замечать, что некоторые люди просто тебя не замечают. Они на тебя и не смотрят. Они думают – если вообще дают себе труд о тебе задуматься – они думают: о, это просто очередная старушка. Именно так они и думают. И на тебя они вообще-то не смотрят. Скорее, они смотрят сквозь тебя, а это совсем другое.
Ульф помахал рукой, показывая, что он не согласен с этим утверждением, но в то же время подумал, что госпожа Хёгфорс, должно быть, права. И, может, отмахиваясь от ее доводов – пусть даже из самых лучших побуждений, – он делал именно то, что так ее огорчало: он ее не слушал, а это, в конечном счете, все равно, что смотреть, но не видеть.
Но госпожа Хёгфорс еще не закончила.
– Я тут говорила с одной моей подругой – она довольно часто бывает в Америке, господин Варг. У нее дочка замужем за тамошним доктором – он какой-то там ортопед. Делает слишком высоких людей пониже или низкорослых – повыше, я уже забыла, что именно, – тут она сделала рукой небрежный жест, показывая, что это не так уж и важно. – Так вот, эта моя подруга частенько ездит к дочери во Флориду, в местечко под названием Бока-Ратон. Чудное название, ну да из песни слова не выкинешь. Так она мне рассказала, что в Америке людям в возрасте настолько надоело, что их не замечают, что они устроили себе такие места, где все – одного возраста. И они не разрешают молодежи там селиться – ну, кроме как полицейским, медсестрам и так далее.
Никаких подростков, подумал Ульф. Может, идея не так уж и плоха; но тут он поспешно одернул себя. Так легко думать о ком-то плохо, но нужно помнить, что все мы когда-то были подростками.
– И у них там есть все, чего ни пожелаешь, – продолжала госпожа Хёгфорс. – Лекции абсолютно на любую тему, и танцы, а после танцев – ритмическая гимнастика. И пилатес тоже есть – они там, знаете ли, все занимаются пилатесом.
Ульф ответил, что, должно быть, это очень приятная жизнь, но какая жалость – не правда ли? – что возникла нужда в подобной сегрегации.
– Конечно, для нас для всех естественней жить вместе – как итальянцы, которые любят, чтобы три поколения одной семьи жили под одной крышей.
Госпожа Хёгфорс задумалась.
– Верно, – сказала она наконец. – И, конечно, есть еще Япония, правда? Они там сквозь стариков не глядят, не так ли? Они им кланяются и всегда очень внимательно слушают то, что те им говорят. Понимаете ли, они уважают мудрость, – тут она немного помолчала. – Но я хотела рассказать вам совсем о другом, господин Варг. Я хотела вам рассказать о том, что произошло в парке, когда мы гуляли там с Мартином пару дней назад. Собиралась сказать вам в тот же день, но как-то к слову не пришлось.
Ульф поглядел на Мартина, который сидел на синем китайском коврике госпожи Хёгфорс и смотрел на хозяина не сводя глаз. Пес любил этот коврик – это было Ульфу известно, – и госпожа Хёгфорс со свойственным ей великодушием прозвала сей предмет «Мартиновым ковром».
– Чудесная была прогулка. Мартин нашел парочку белок и очень убедительно поставил их на место – но в гуманной манере, вы понимаете? Мартин никогда не укусит белку. Он делает им предупреждение, и они удирают.
Ульф улыбнулся.
– Да, он у нас добряк. Мне всегда казалось, что Мартин – пацифист. Знаю, для собаки это необычно, но у меня такое ощущение, что он не любит насилия, – он снова улыбнулся: ему пришло в голову, что собаки часто напоминают поведением своих хозяев. Южноамериканские собаки, должно быть, склонны к восторженности; французские – разборчивые едоки; а швейцарские псы никогда не вмешиваются в свары между другими собаками. Интересно, есть ли способ как-то проверить эту теорию? Психологи проводят множество странных, потрясающих исследований – наверняка кто-нибудь может опробовать и это предположение, каким бы оно ни было абсурдным.
– Мартин – очень чувствительный пес, – сказала госпожа Хёгфорс. – В этом вы правы. В общем, мы с ним гуляли и в какой-то момент прошли мимо двух мужчин, сидевших на скамейке. Вид у них был совершенно респектабельный; они спокойно сидели на солнышке и разговаривали между собой. Но когда мы подошли поближе, то я услышала, что говорят они по-русски. Этот язык ни с чем не спутаешь – если, конечно, разговаривают не на сербском каком-нибудь – но сербов всегда можно отличить по форме головы, и я практически убеждена, что это были не сербы.
Ульф вежливо слушал.
– Да, госпожа Хёгфорс, так, значит, эти двое мужчин, русские…
Госпожа Хёгфорс встрепенулась.
– Я не обратила на них особенного внимания, так, мимоходом отметила, что это – русские. Я вообще-то ничего не имею против отдельных русских, господин Варг. Я не из таких – у меня предубеждений нет. Мне бы не хотелось, чтобы вы так обо мне думали.
Ульф заверил ее, что подобная мысль даже не приходила ему в голову.
– Но самое интересное то, – продолжала она, – что, когда мы подошли к скамейке поближе – понимаете, дорожка вела в этом направлении, – Мартин весь ощетинился. Ну, вы знаете, как он это делает: шерсть у него на холке становится дыбом, вроде как у этих риджбеков – их иногда встречаешь во время прогулки. В общем, вроде того. А потом он как зарычит. Совсем негромко, знаете, низко так. Думаю, это он их предупреждал, – тут она взглянула на Ульфа, чтобы понять, как он на это отреагирует. – Думаете, я это все себе вообразила, правда?
Ульф покачал головой.
– Конечно же нет, госпожа Хёгфорс.
Тогда она решилась:
– Как вы думаете, почему он так себя повел, господин Варг? Скажите мне, если вы можете это объяснить. Потому что Мартин совершенно точно не мог услышать, как они разговаривают на чужом языке – при его-то глухоте. И почему же тогда он ощетинился и зарычал? Я скажу вам, что я думаю. Я думаю, он понял. Собаки понимают такие вещи – они понимают даже то, что нам, людям, недоступно. Они подхватывают эмоции, вибрации –
