психоделический «Блюз НТР»: «Я инженер со стрессом в груди, вершу НТР с девяти до пяти, / Но белый дракон сказал мне, в дверь подсознанья войдя, / Что граф Диффузор забил в стену гвоздь, / А я — лишь отзвук гвоздя». Примечательно, что этот программный номер Гребенщиков сочинил во время университетской практики, которая проходила в НИИ комплексных социальных исследований, на работе у Людмилы Харитоновны.
Тогда же Борис решил зафиксировать новые песни «для вечности». Запись происходила спонтанно — на квартире у вокалиста «Акварели» Якова Певзнера, проживавшего неподалеку от Витебского вокзала. В распоряжении музыкантов оказались четырёхдорожечный магнитофон «Юпитер» и самодельный ревербератор, а в гостиной было сооружено подобие звукоизоляции, собранное из картонных коробок для яиц. В этих монашеских условиях измученные студийным минимализмом Борис и Сева попытались записать вокал, гитару, гармошку и виолончель.
«Технические возможности не позволяли нам сделать наложение, — огорчался Гаккель. — К моменту этой сессии мы уже отрепетировали несколько песен и предполагали их играть вместе, но по техническим причинам это оказалось невозможным».
В итоге виолончель была слышна только в одной композиции. Все остальные песни, часть из которых фиксировалась в другом месте, были записаны под гитару и гармошку Гребенщикова. Несмотря на то что акустический альбом «С той стороны зеркального стекла» звучал сыровато, в нём отчётливо проглядывался фундамент будущей «новой религии». В немалой степени — благодаря пронзительным и самобытным текстам Гребенщикова:
Мне кажется, я узнаю себя
в том мальчике, читающем стихи;
Он стрелки сжал рукой,
чтоб не кончалась эта ночь,
И кровь течёт с руки.
«Песня «С той стороны зеркального стекла» была отмечена гармоническим совершенством, и в ней есть почти все кодовые «аквариумные» символы: Стекло, Игра, Покой, — размышлял журналист Василий Соловьёв-Спасский в книге «История светлых времен». — Музыкально альбом незрелый, с дурацкими плёнками задом-наперед... Но есть в нём какое-то просветленное предчувствие будущих открытых континентов, те просторы, которые лишь чудятся в сновидениях кораблю, спускаемому на воду. В то время он был как тайна — загадочная и притягательная».
Долгие годы о деталях этой записи было известно немного — в частности то, что владельца студии музыканты почтительно называли Яков Соломонович. Но незадолго до сдачи книги в печать мне удалось разыскать подпольного звукорежиссёра в Санкт-Петербурге. Он вспомнил, как осенью 1976 года Гаккель познакомил его с Гребенщиковым, который показался саунд-инженеру «слишком заумным». Тем не менее вся сессия прошла на удивление быстро, а на прощание Борис подарил Якову Певзнеру польскую пластинку Living Blues, почему-то — со своим автографом. И стремительно растворился в ночи — вместе с двенадцатиструнной гитарой без чехла, хотя на улице гремел гром и хлестал ливень.
«В Википедии я указан как звукорежиссёр этой работы, — с удивлением замечал Марат. — Но всё дело в том, что в течение 1976 года меня практически не было в Ленинграде. И это ещё одно подтверждение того, что хронология Столетней войны составлена куда более основательно, чем история раннего «Аквариума». Этот период особенно сложен для изучения, потому что был наполнен множеством бурных событий, мало связанных друг с другом, и определить их последовательность почти невозможно».
Спустя годы Гребенщиков рассказывал, как после записи «С той стороны зеркального стекла» он пытался убедить музыкантов написать собственную песню. Но — увы и ах — ничего из этой романтичной затеи не получилось.
В очередном письме Фану Борис констатировал кризис внутри группы:
«Почему-то, к сожалению, только мои вещи делаются нами, а мне давно кажется, что в интерпретации я сильнее, чем в чистом самовыражении, а значит, мы сильно проигрываем. И много. Это я к тому, чтобы вы, суки этакие, писали своё. И тогда — ибо мы все живём здесь, и время нас пронизывает, как ветер — флаг, и создаётся феномен жизни и искусства».
В этой патовой ситуации тонус молодого сонграйтера предсказуемо опустился на уровень плинтуса. Оставшись без Джорджа, Дюши и Фана, идеолог «Аквариума» старался не расклеиваться и продолжал с помощью Гаккеля создавать новые песни.
«В то время мы с Севкой слушали всё подряд, от Gentle Giant до King Crimson, и пытались отобразить эти вещи по-своему, с помощью одной гитары и виолончели, — вспоминал позднее Гребенщиков. — У меня была написана сюита под названием «Так говорил Аргамхар» — из шести или восьми частей, в которой всё менялось каждую секунду. Были сложнейшие гармонии, аккорды, построение текста, иногда музыка доигрывала текстовые фразы, продолжая человеческую речь. «Притчи графа Диффузора» по сравнению с этим были детскими играми. Мы слушали музыку двадцать часов в сутки и постоянно пытались всё, что слышали, использовать. Потом это всё куда-то пропало».
Чудеса красоты
Жизнь нельзя сформулировать.
Борис Гребенщиков
Вскоре в глубинах «Аквариума» возникла сумасбродная идея — отметить день рождения Джорджа Харрисона большим концертом. По одним данным, эту мысль впервые озвучили Гребенщиков с Гаккелем, по другим — Коля Васин с певицей Олей Першиной, исполнявшей фолк-номера на английском языке. В итоге было решено, что «Аквариум», Першина и несколько дружественных рок-групп сыграют композиции The Beatles на одной из площадок — в актовом зале института Бонч-Бруевича.
Стоит уточнить, что стихийные мероприятия подобного масштаба в СССР не проводились, поэтому у музыкантов не было ни опыта, ни средств, ни официальных бумаг. Живя в покинутом Бродским унылом городе — с десятиметровыми портретами Брежнева, первомайскими демонстрациями и вечными очередями за дефицитом — нужно было иметь немалую степень бесстрашия, чтобы решиться на концерт в честь английского рок-музыканта. Со стороны это выглядело как событие из параллельной реальности.
В это сложно поверить, но романтично настроенные организаторы искренне считали, что The Beatles наконец-то воссоединятся и сыграют новые композиции на открытии Олимпийских игр в Монреале. Эту «новость» Боб услышал по «Голосу Америки» — мол, какой-то канадский бизнесмен предложил «битлам» гигантскую сумму за то, чтобы событие транслировалось по спутниковой связи на весь мир.
Неудивительно, что абсолютно все участники «концерта для Харрисона» данную информацию восприняли с огромным энтузиазмом. Им казалось, что в жизни нет ничего невозможного, и ради таких чудес они были готовы рисковать всем на свете. На волне эйфории к акции подключились знакомые звукорежиссёры и культуртрегеры — начиная с Гены Зайцева и заканчивая рок-группой «Зеркало», предоставившей оборудование.
«Впервые у музыкантов, живших тогда разрозненно, появилась объединяющая всех идея», — вспоминал Сева Гаккель.
Таким образом, в конце февраля 1976 года в актовом
