— Не дергайся, прокурорша… — хрипит он, усмехаясь мне в лицо разбойно и безумно, — а то прибежит кто-нибудь… Неудобно получится: училка с задранной юбкой на парте…
— У меня не… — начинаю я, но по обещающему взгляду Горелого понимаю, что за задранной юбкой дело не станет, — отпусти-и-и-и…
Последнее слово получается с выдохом, жалким каким-то, просящим. И мне стыдно за это, но куда как более стыдно будет, если нас реально тут застукают. Двери-то не закрываются на замок! Слухи пойдут! Они уже идут, судя по словам директора! А будет вообще ужас!
И, одновременно со стыдом, осознаю, что дрожу уже далеко не от страха или негодования. Предательские мурашки расползаются по коже, все нервные окончания кажутся напряженными… Проклятое тело, судя по всему, очень нехило изголодавшееся по мужской ласке и прекрасно запомнившее, как хорошо сделал этот гад в прошлый раз, теперь принимается бунтовать от его непрошеной близости и требовать своего.
Я, конечно, не дама из мыльных опер, меня ничего не предает никогда, но… Но что-то внутри дрожит, не соглашаясь с моей самоуверенностью.
Дышать и без того тяжело, а становится совершенно невыносимо, потому что Горелый обволакивает собой. И пахнет от него свежим деревом, немного сваркой, а еще почему-то улавливается тонкая нота озерной воды… Той самой, из которой он меня выловил месяц назад… Хотя, наверно, последнее, просто мой горячечный бред.
— Я хочу тебя, прокурорша, — хрипит Горелый, наклоняясь и тяжело дыша прямо в губы. У меня от этой провокационной близости все внутри замирает, забываю, что хотела сказать, даже трепыхаться прекращаю. Только в глаза его черные смотрю… — На постоянку. Давай? Ты, конечно, сучка редкая, но что-то цепляет в тебе… Давай, соглашайся. Тебе же понравилось, пиздишь, что не так… Вся горишь же… И мокрая, наверняка…
Я вздрагиваю от дополнительной порции стыда, потому что он прав, черт! Прав! И это хуже всего! Страшнее всего — осознавать, что я — просто похотливая кошка и на полном серьезе целую микросекунду рассматриваю вариант… согласиться…
— Давай, Карина Михайловна, — шепчет уже Горелый, мягко лаская своими губами мои, не целуя, только потираясь, трогая с намеком на продолжение, — соглашайся… Ко мне переедешь, с девчонкой своей… Все будет у тебя, что захочешь… Я могу дать больше, чем твой прокурор…
И-и-и-и — раз!
Упоминание о Стасе мгновенно ставит все на свои места! Отрезвляет так, что даже холодно становится. И тошнит, словно при похмелье.
Я тут же перестаю дрожать от возбуждения и холодно смотрю в лицо Горелого:
— Не бедствую. На место поставил, а то заору на всю школу, соберу свидетелей и заяву на тебя накатаю за попытку изнасилования. Доказывай потом, что не козел. В деревне люди памятливые.
Горелый смотрит в мое изменившееся лицо, в глазах — понимание, что явно лажанул, и досада… Но не отпускает. Любитель оставить последнее слово за собой.
— Знаешь… — говорит он, уже без всякого сексуального хрипа, просто и сухо, — я мог бы тебя нагнуть и выебать раком прямо сейчас. Прямо тут. И никакие твои крики не помешали бы. И никто из тех, кто прибежал бы, тоже не помешал… Ты же понимаешь это? Но я не собираюсь этого делать. Много чести для одной суки.
Он ставит меня на место и делает шаг назад, достает сигарету, сует в рот, затем вынимает, сминает в кулаке.
И смотрит на меня, с издевкой, холодной такой, по которой сразу становится понятно, что он — вообще не прост и явно не тот, за кого себя привык выдавать. Бешеный зверь, способный мгновенно становиться холодным рептилоидом… Страшное сочетание.
И мне страшно. Куда как страшнее, чем было до этого, когда тискал в своих каменных лапах.
— И если ты думаешь, что я тут бабки трачу, чтоб до твоей кровати добраться, — продолжает он спокойно, — то слишком много о себе думаешь. Ты вообще не при чем тут. Деловые интересы, вот и все. Буду агрохолдинг у вас тут строить, хочу земли колхозные. И чтоб местные не бунтовали. Ясно? И в Питер мелкие летят, потому что я это смогу как благотворительность провести. Сама понимаешь, какие преференции будут. Так что не все вокруг твоей золотой пизды крутится. Сам я в Питер не собираюсь, а тебя попросил сопровождать, потому что ты в столице жила, опыт есть, не растеряешься, если что.
— Что-то ты себе противоречишь, — нахожу, что ответить, я, — только что жить вместе предлагал…
— Ну, а вдруг продавил бы? — пожал он плечами равнодушно, — ты, так-то, баба сладкая… Поиграть можно. Но не за такие бабки, которые я сюда вливаю, не воображай лишнего.
— Тогда зачем пришел?
— Я вообще не к тебе. Дмитрича искал. А ты так, подвернулась.
— Ну и иди дальше, ищи.
— Сам разберусь, прокурорша, чем мне заниматься. А ты езжай в Питер, из всех училок ты — реально можешь там быть полезна. Хотя, если не хочешь, не езди, мне, честно говоря, похер. Все проплачено давно, дети в любом случае поедут.
Он разворачивается, чтоб выйти из кабинета и уже на пороге тормозит и смотрит на меня, застывшую соляным столбом у стола:
— А насчет предложения подумай… Пока оно в силе.
— Пошел нахрен.
— Ну-ну…
Горелый усмехается и выходит.
А я остаюсь. Стою, дура дурой, прижимаю к груди энциклопедию, не замечая, что пальцы уже сводит от напряжения, и пытаюсь понять, что это вообще было сейчас?
И почему мне обидно? Самую малость?
Глава 18
— Горелый, долго еще играться будешь?
Гоша Чистый, в миру — Игорь Дмитриевич Чистяков, партнер по бизнесу и, без преувеличения, один из двух самых близких людей, оставшихся у Горелого в этом гребаном мире, прикуривает, щурится на крейсер Аврора, прекрасно видный с террасы модной едальни, где друзья приобщаются к популярной гастрономии Питера, вздыхает.
Горелый изучает друга, привычно подмечая изменения. А они есть. Гоша осунулся, стал бледным и каким-то жестким. А, учитывая, что он и без того мягкостью никогда не отличался, понятно, что чего-то в его жизни происходит. Из разряда неприятных. На эту тему Горелому очень хочется поговорить, но чуть позже. Может, когда они в этом заведении привычно нарежутся до синих свиней и пойдут пугать культурную столицу своими некультурными рожами. Но не сегодня, сегодня у него другие планы.
— У нас дела, вообще-то, — продолжает Гоша, все так же не глядя на Горелого, — китайцы на нас вышли… А это рынок, понимаешь? Особенно с учетом того, что они сами хотят. Сам знаешь, если хотят, то и двигаться будут…
Горелый кивает, соглашаясь. Китай — это интересно, хоть и геморно. Обычно, если на них выходишь самостоятельно, то они с истинно восточной неторопливостью тянут, изучают, кивают и улыбаются… И принимают решения только тогда, когда реально удастся заинтересовать. А вот если сами пришли, то тут уже можно играть…
— И вообще… Заебался я, — Гоша переводит на Горелого взгляд, мрачный такой, тяжелый, — сначала ты сидел, но тут ладно, тут без вопросов… Но ты вышел! И вместо того, чтоб меня чуток разгрузить, играешь в ебенях каких-то в фермера. Дичаешь там хлеще, чем на зоне. Борода, блять, лопатой уже, как у купца дореволюционного!
— А если это не игра? — перебивает его Горелый, по новообретенной привычке оглаживая бороду. А что? Приятно… Не колючая, такая густая, трогать — одно удовольствие. Он, между прочим, перед встречей с Гошей еще и постригся, зашел в парикмахерскую для мужиков, и бороду там подровнял… Ее даже чем-то пытался намазать парень, сильно смахивающий на напомаженного норвежского лесоруба, но Горелый не позволил. И без того, приглаженный и постриженный, казался себе зашкварно выглядящим, пока не привык немного к своему отражению.
— Не игра? — Гоша щурится, теперь уже на Горелого, злобно так, — решил там остаться? А мне что делать? А? Горелый, это подстава!
Вот за что Горелый всегда любил и уважал Гошу, так это за то, что он нихера с девяностых не поменялся. При волнении переходит на феню, и приобретенный лоск крутого бизнесмена, владельца заводов, газет, пароходов, слетает, словно луковая шелуха.
