С этой мыслью Роуз принялась печатать отчет.
Эйфория продолжалась до четырех дня; счастье до шести, а к тому времени как пробило девять — Джим так и не появился, — настроение упало до нуля. Роуз направилась в ванную, где заботливая сестрица приклеила скотчем над зеркалом статью из «Аллюра». Заголовок гласил: «Лучшие брови этого сезона».
На раковине лежали щипчики.
— О'кей, — сказала себе Роуз. — Намек понят.
Если Джим все же приедет, пусть по крайней мере увидит ее идеально выщипанные брови.
Она посмотрелась в зеркало и решила, что жизнь была бы куда легче, родись она иной. Ну… не совсем иной, а немного красивее, изящнее, тоньше, чем сейчас. Беда в том, что она понятия не имела, как измениться. И не потому, что не старалась.
Ей было тринадцать лет, когда они переехали в дом Сидел.
— У меня куда больше места, — сладко улыбалась мачеха.
Претенциозное здание с четырьмя спальнями выглядело белой вороной среди домов в колониальном стиле, словно потерпевший катастрофу космический корабль, упавший в глухом тупике. Жилище Сидел — Роуз никогда не думала о нем как о своем доме — имело огромные окна, бесчисленное количество углов и комнаты странной формы (столовая была почти прямоугольной, спальня немного не дотягивала до квадрата), заставленные стеклянными столиками, мебелью из стекла и металла с острыми краями. Повсюду зеркала, включая зеркальную стену на кухне, безжалостно проявлявшую каждый отпечаток пальца, каждый глубокий вздох. В каждой ванной, включая ту, что внизу, имелись напольные весы. И куча магнитиков, придерживавших бесчисленные «диетические» лозунги. Каждая сверкающая, отражающая поверхность, каждый магнит и каждые весы, похоже, находились в заговоре с Сидел, поскольку дружно доносили, что Роуз некрасива, неженственна и чересчур толста.
Через неделю после переезда Роуз попросила у отца денег.
— Тебе что-то нужно? — сочувственно спросил Майкл. Старшая дочь никогда ничего не просила сверх еженедельных пяти долларов на расходы. Это Мэгги вечно всего не хватало: то куклы Барби, то новой коробки для завтраков, то душистых маркеров, голографических стакеров или постера с Риком Спрингфилдом на стене.
— Школьные принадлежности, — ответила Роуз.
Отец дал ей десять долларов. Она дошла до аптеки, купила маленький блокнот в фиолетовом переплете и до конца года записывала собственные соображения о том, что должна делать женщина. Она понимала, что Сидел будет счастлива объяснить, что женщины делают и что — нет, скажем, что носят и, важнее всего, что едят, но Роуз хотела все понять сама. Оглядываясь назад, она понимала, что в то время, должно быть, смутно догадывалась, будто должна неким волшебным образом почерпнуть необходимую информацию. И тот факт, что это не получалось, что Сидел считала своим долгом постоянно читать наставления по поводу ухода за кожей и подсчета калорий, казался очередным обвинением против умершей матери.
«Ногти не прямые, а овальные, — писала девочка. — И никаких глупых шуток».
Она упросила отца купить ей годовую подписку на «Севентин» и «Янг Мисс», накопила карманные деньга на книжку «Как стать популярной», которую рекламировали оба журнала. Изучила все это так же внимательно, как исследователь Талмуда священный текст. Исподтишка рассматривала учительниц, соседок, сестру, даже питавших пристрастие к сеточкам для волос посетительниц кафетерия, стараясь сообразить, какими должны быть настоящие женщины. Твердила себе… это нечто вроде математической задачи, и как только удастся ее решить, она, Роуз, поймет, как распутать уравнение из туфель, плюс одежда, плюс прическа, плюс правильно выбранный имидж — самое главное имидж! — и наконец добьется, что люди ее полюбят. И Роуз будет популярной. Совсем как Мэгги.
Конечно, все усилия шли прахом.
Мэгги вытерла запотевшее зеркало и взялась за щипчики.
Ни ее планы, ни заметки ничего не дали. Популярность была защищена паролем, который она не смогла взломать. И сколько бы страниц она ни заполняла, сколько бы ни воображала, как сидит с Мисси Фокс и Гейл Уайли в школьном кафетерии, повесив сумочку на спинку стула и запивая сырую морковь диетической кокой, мечтам так и не суждено было осуществиться.
Ко времени окончания младшей средней школы Роуз забросила косметику и модную одежду, забыла о ногтях и волосах. Перестала читать рубрику «полезные советы» и журнальные статьи, диктовавшие все, от манеры разговора с мужчиной до точного угла изгиба брови. Отказалась от надежды когда-либо стать хорошенькой и популярной и оставила себе одно увлечение — туфли, рассудив, что туфли нельзя носить неправильно. В них нет лишних деталей. Ни манжет, которые следовало подвернуть или оставить не подвернутыми, ни воротничка, который нужно поднять или опустить, ни прически, которая могла рассыпаться (с Роуз это происходило регулярно). Туфли — это туфли, и даже если надеть их не с тем платьем, все равно ноги будут превосходно обуты. И она будет выглядеть модно от щиколоток вниз, даже если от щиколоток вверх всегда будет казаться неудачницей.
Вполне естественно, что она в свои тридцать лет почти не имела понятия о моде, если не считать оценки сравнительных достоинств нубука по сравнению с замшей и высоты каблуков в очередном сезоне.
Роуз вздохнула и прищурилась. Криво.
— Черт! — прошипела она, поднимая щипчики. В дверь позвонили.
— Иду! — пропела Мэгги.
— О нет! — простонала Роуз, поспешила выйти из ванной и попыталась протиснуться мимо сестры, которая ее просто оттолкнула.
— Иисусе, да что это с тобой? — прошипела Мэгги, демонстративно потирая плечо.
— Подвинься, — раздраженно скомандовала Роуз, хватая бумажник и вынимая пачку банкнот. — И вообще оставь меня! Сходи в кино.
— Уже почти десять, — напомнила Мэгги.
— Иди на ночной сеанс, — бросила Роуз, распахнув дверь. На пороге стоял Джим с дюжиной красных роз в руках. От него слабо пахло одеколоном и чуть сильнее — виски.
— Привет, дамы.
— О-о-о, как мило! — воскликнула Мэгги, хватая букет. — Роуз, поставь это в вазу. Можно взять ваше пальто?
Иисусе! Роуз скрипнула зубами и пошла на кухню. А когда вернулась в гостиную, Мэгги и Джим сидели рядом на диване. Мэгги, похоже, и не думала уходить… а деньги, которые дала ей Роуз, исчезли как по волшебству.
— Итак, Джим, — жизнерадостно начала Мэгги, — как прошел день?
— Мэгги, — напомнила Роуз, присаживаясь на подлокотник дивана — единственное свободное место, — у тебя, кажется, были кое-какие планы на вечер?
— Абсолютно никаких, — ухмыльнулась сестра. — Посижу дома.
