Здесь не было ни зверушек, ни безымянных чудищ. Но даже не слишком искушенный в литературе человек мог бы сразу определить, что все это герои известных книг и пьес. Вот задумался, сидя на камне, длиннокудрый Гамлет. А вот развалился на пуфе завравшийся Хлестаков. Но особенно понравились Мате сделанные из древесного корня Дон-Кихот и Санчо Панса.
— Клянусь решетом Эратосфена, эта парочка определенно напоминает нас с вами.
— Пожалуй, — отозвался Фило, занятый приготовлениями к завтраку. — Мы и в самом деле чем-то похожи на прославленных героев Сервантеса. И, кстати сказать, не только внешне.
— Вот даже как!
— Во-первых, мы тоже чудаки. Во-вторых, странствуем по свету.
— В-третьих?
— В-третьих, несомненно оказываем влияние друг на друга.
— Что-то не помню, чтобы Дон-Кихот и Санчо Панса влияли друг на друга, — пробурчал Мате.
— Еще как влияли! Под конец каждый из них позаимствовал изрядную долю опыта и воззрений другого. Вполне естественно при таком долгом и тесном общении.
Шум и возня за дверью помешали Фило развить свою мысль. Он выглянул в прихожую и ахнул: Пенелопа и Клеопатра опрокинули стоявший на полу рюкзак Мате и с азартом гоняли его содержимое по паркету.
Мате, который тоже поспешил на место происшествия, воочию убедился, что отличить Клеопатру от Пенелопы не так уж трудно. Пойманная с поличным, Клеопатра царственно отвернулась и принялась как ни в чем не бывало вылизывать свои лапки, дескать, умываю руки. Пенелопа, напротив, вжала голову в плечи и виновато забилась в угол.
— Позор, позор и в третий раз позор! — произнес Фило тоном театрального трагика. — Пенелопа и Клеопатра, мне стыдно за вас! Что скажет наш уважаемый гость?
Но уважаемый гость ничего не сказал и принялся подбирать рассыпанные вещи. Фило помогал ему, самоотверженно ползая по полу. Вдруг глаза его расширились.
— Что это, Мате? — спросил он, недоуменно вертя в руках книгу в мягкой обложке.
— Как видите, книга об Омаре Хайяме.
— Ясно, — понимающе процедил Фило, быстро пробегая глазами страницы. — Значит, сведения о математических трактатах и календарной реформе у вас отсюда?
— Да, — сказал Мате. — Глава шестая так и называется: «Обсерватория в Исфахане».
Фило посмотрел на него пристально: заодно не вспомнит ли Мате, как называется глава первая? Тот смущенно потер лоб.
— Первая… Гм! Представьте, забыл.
— Хотите, напомню? — предложил Фило, коварно улыбаясь. — Она называется «Поэт и ученый».
— Не может быть! — закричал Мате, вырывая у него книгу. — Как же я не заметил…
Мате выглядел таким пристыженным и несчастным, что у добросердечного филолога под ложечкой засосало. Он сочувственно дотронулся до костлявого плеча друга.
— Ничего не поделаешь, дорогой. От предубеждения до заблуждения — один шаг.
— Да, — покаянно закивал Мате, — всегда запоминал только то, что мне хотелось запомнить. Предубеждения делают нас слепыми.
— Это я и по себе знаю, — доверительно признался Фило. — С детства вбил себе в голову, что не способен к точным наукам. А между тем умудрялся ведь как-то сдавать экзамены! К тому же почти ничего не делая… Выходит, не так уж я туп. Попросту нашел удобную формулировку, позволяющую мне лоботрясничать: раз неспособный, так и стараться не стоит — все равно ничего не пойму!
В это время раздался пронзительный свист. Приятели вздрогнули.
— Похоже, нас с вами освистывают, — невесело пошутил Мате. — Кто бы это?
— Всего-навсего чайник, — пояснил Фило. — Между прочим, тоже член нашей семьи, и даже весьма уважаемый.
РЕШЕТО ЭРАТОСФЕНА
Фило пошел на кухню, позвякал там посудой и через некоторое время вернулся, неся на подносе два чайника, эмалированный и фарфоровый, покрытый вчетверо сложенной салфеткой.
— Люблю чай, — сказал он, внося поднос в комнату и ставя его на веселую красную табуретку. — А вы?
Мате, успевший уже водворить свои вещи на место, неопределенно пожал плечами.
— По лицу вижу, что равнодушны, — заключил Фило, — значит, не пробовали чая моей заварки.
Они сели за небольшой, аккуратно сервированный стол. Пенелопа и Клеопатра, которые сразу позабыли о своей провинности, умильно мурлыкая, терлись о ноги хозяина. Тот поставил перед ними на полу тарелку с мелко нарезанной колбасой, и кошки принялись за еду, деликатно подхватывая розовые кусочки свежими, как лепестки, язычками.
Осторожно наклоняя чайник, Фило наполнил стаканы дымящейся, золотисто-коричневой жидкостью.
— Вот как надо разливать чай! Ни одной чаинки в стакане. И заметьте: без помощи этого вашего пресловутого ситечка.
— Что еще за ситечко?
— Уж конечно не то, которое стащил Остап Бендер у вдовы Грицацуевой! Я имею в виду решето Эратосфена, которым вы клянетесь по всякому поводу. Кстати, давно хотел спросить, кто такой Эратосфен?
— Так вот вы о чем! — расхохотался Мате. — С вашего разрешения, Эратосфен Киренский — древнегреческий математик, живший примерно в третьем веке до нашей эры.
— Полно меня разыгрывать, — подмигнул Фило, — был бы Эратосфен математиком, не ходил бы он с ситом.
— Не с ситом, а с решетом.
— Какая разница! И то и другое — прибор для процеживания и просеивания. А что может просеивать математик? Не числа же, в самом деле!
— Отчего же! — возразил Мате, с наслаждением прихлебывая ароматный напиток. — Человек, просеивающий числа, никогда без работы не останется. Ведь чисел бесконечное множество!
— Допустим. Но какой смысл их просеивать?
— Надеюсь, вы все-таки не думаете, что Эратосфен просеивал числа сквозь обычное решето. Решетом Эратосфена называется придуманный им способ отыскивать среди натуральных чисел простые, то есть такие, которые делятся только на самих себя и на единицу.
Отодвинув подстаканник, Мате полез в карман, и на сцену снова выплыл хорошо знакомый Фило блокнот.
— Вот вам натуральный ряд чисел: 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30…
— А единица где?
— Единица не в счет. Итак, зачеркнем в этом ряду каждое второе число после 2 — иначе говоря, все четные числа, которые, естественно, простыми быть не могут, так как делятся на два. Что выпало?
— Четыре, шесть, восемь, десять, двенадцать…
— Итак далее, — прервал Мате. — Теперь вычеркнем каждое третье число после тройки.
— Ой! — сказал Фило озадаченно. — Шестерка уже вычеркнута.
— Не беда, вычеркнем еще раз. Итак, вычеркиваем. 6, 9, 12, 15, 18, 21, 24, 27, 30… Теперь посмотрим, какое невычеркнутое число стоит после тройки.
— Пять.
— Превосходно. Зачеркнем каждое пятое число после пяти. Это 10, 15, 20, 25, 30. Далее возьмем следующее после пятерки невычеркнутое число семь…
— Знаю, знаю! — догадался Фило. — Зачеркнем каждое седьмое число после семерки. Это 14, 21, 28. Потом зачеркнем каждое одиннадцатое число после 11, каждое тринадцатое после 13, каждое семнадцатое после 17, девятнадцатое после 19, двадцать третье после 23…
— Уймитесь, — остановил его Мате. — Наш ряд уже кончился!
— Ну и что же! — горячился Фило. — Да будет вам известно, что числам нет конца.
Мате шутовски расшаркался.
— Благодарю за новость. Давно ли вы узнали это от меня, и вот уже я узнаю это от вас. Ну да ладно! Назовите-ка числа, оставшиеся незачеркнутыми.
— Два, три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать, семнадцать, девятнадцать, двадцать три, двадцать девять, — перечислил Фило.
— Вот вам и первые простые числа.
— А последние какие?
— Никакие, разумеется. По той причине, что простым числам, так же как натуральным, конца нет.
— И вы беретесь это доказать?
— Зачем же доказывать то, что давным-давно доказал Эвклид? Другое дело, если вы спросите, какое наибольшее простое число известно на сегодняшний день…
— В самом деле, какое? — заинтересовался Фило.
— Два в степени девятнадцать тысяч девятьсот тридцать семь минус единица. Это сокращенно! А чтобы изобразить его полностью, нужно шесть тысяч две цифры.
Фило язвительно захихикал. Вот так простое число! Его надо на телеграфной ленте записывать.
— И все же оно не перестает от этого быть простым. Что действительно непросто, так это найти закон, по которому простые числа распределяются среди натуральных.
— Как? — удивился Фило. — Разве он до сих пор не известен?
— Был бы известен, не приходилось бы людям мучить машины в поисках очередного простого числа. Впрочем, выдающийся русский математик Пафнутий Львович Чебышев нашел способ, позволяющий приближенно установить, сколько простых чисел заключено на определенном отрезке натурального ряда. Но это уж разговор не для вас, — поспешно прервал себя Мате, заметив, что Фило приготовился к новому вопросу. — Кстати, знаете вы, что было время, когда способ Эратосфена напоминал решето не только в переносном, но и в прямом смысле?
