в руки государственных деятелей. Но пока они раздумывали и не знали, что делать и как поделить между собой посты, соучастники Баттенберга и его друзья, английские консулы в Софии и Пловдиве, не дремали. И, конечно, штатские упустили инициативу, позволив Стамболову совершить всё, что он совершил».
ГРОЗНОЕ РУССКОЕ МОЛЧАНИЕ
Поскольку с этого момента имя Стефана Стамболова будет поминаться очень часто, вкратце о нем. Сын трактирщика, в 19 лет депортированный из России, где учился на священника, за «соучастие в кружках нигилистов самого крайнего направления», он, как мы уже знаем, влился в ряды «апостолов», став там одной из самых заметных персон.
Юноша отличался удивительным везением. В 1875-м, будучи координатором Старозагорского восстания, исчез оттуда, как только выяснилось, что народу собралось мало, в итоге не попав ни под пулю, ни на эшафот. В дни Апреля как «апостол» Тырновского «военного округа» повел дело так, что неплохо подготовленное выступление так и не состоялось, а сам опять вовремя исчез подобру-поздорову. На этом из политики ушел, в период войны вместо фронта, куда устремилось большинство товарищей, осел в тылу, занявшись поставками в армию и продажами с аукциона имущества бежавших турок.
Стефан Стамболов
Быстро сколотил немалое состояние, приумножив его в игорных домах (заядлым картежником он был всю жизнь, и ему пёрло). После Освобождения вернулся в политику, став главой избирательного штаба Каравелова. Несмотря на вспыльчивость и деспотичность, был — этого не отрицал никто — не треплом, но «человеком действия». Умным, жестким, крайне волевым. Спокойно брал на себя ответственность и, поставив перед собой цель, совершенно не рефлексировал насчет средств.
После краха «режима полномочий», когда шеф стал премьером, по его рекомендации занял пост спикера Великого Народного собрания, как «верная тень» покровителя и благодетеля исправно обеспечивая голосования в нужном режиме, — благо, работать с людьми умел. Параллельно вместе с близким другом, Димитром Петковым, мэром Софии, и мужем сестры, капитаном Савой Муткуровым, изо всех сил скупал недвижимость, которой к моменту переворота накопил много, ибо пользоваться служебным положением не стеснялся и конкурировать с «бесстыжей тройкой» люди боялись. Остававшиеся средства вкладывал в акции фирм, имевших дела с Веной и Лондоном.
Ну и чтобы не возвращаться: в то время, считаясь, по оценке Александра Кояндера, «весьма умеренным русофилом», действительно (это и знавшие его признают, и по личным записям видно) стремился видеть Болгарию «сильной и великой». В связи с этим после переворота Баттенберга к России относился без восторга, хотя и не дерзил, — и, более того, не раз предлагал консулу сотрудничать, но как равный с равным, не намекая на желательность грантов.
Вот такой человек, узнав о перевороте, организовал противодействие, выступив в защиту «законного князя, законного премьера и независимости Болгарии». Правда, большинство авторов, с мнением которых мне удалось ознакомиться, полагают, что именно такой выбор был сделан им лишь потому, что он ничего не знал о предстоящих событиях, а когда дело было сделано, его — как-никак третье лицо государства — никто даже не подумал уведомить.
По всему получалось, что при «русофилах» Стамболову в политике места нет, а это для Стефана — «низенького, с крупной овальной головой, полутатарского типа» — было хуже смерти. «Властолюбивый до болезненности», он был готов на всё ради власти; скверно образованный, он не представлял себя без «уважения образованных людей» (в связи с чем, кстати, приблизил слащаво льстившего ему Васила Радославова, гордясь «дружбой» с дипломированным европейским интеллектуалом).
Так что, узнай он о заговоре заранее, вполне вероятно, оказался бы на стороне «русофилов». Однако политики сами были не в курсе, а военные к Стамболову, пороха не нюхавшему, всерьез не относились. Тем паче что находился он в тот момент не в Софии, а в Тырново, в связи с чем, казалось, ничего не способен был поделать. И это убеждение было той самой роковой ошибкой, о которой поминал в эмиграции Георгий Вазов. На самом деле спикер парламента, узнав о событиях, стартовал мгновенно.
Теперь — в самых общих чертах, пунктиром, опуская массу интереснейших деталей. Кому интересно, читайте мемуары участников, каждый из которых выразил свое мнение.
После первой же информации Стефан направил телеграммы консулам «концерта», уже успевшим и доложить в свои столицы о происходящем, выяснив, что Лондон «предельно возмущен», а Вена и Берлин «глубоко озабочены», и получить инструкции. Далее, запросив консула России, узнал, что «по comments»[19] и когда comments будут, неведомо, но как только, так их сразу перешлют в секретариат. Связался с шефом, давшим понять, что к перевороту не причастен. От приглашения примкнуть отказался — был намерен держать нейтралитет, как и Константин Никифоров — военный министр, тоже получивший предложение остаться на посту и считавший, что не дело военных вмешиваться в политику.
Однако еще до всех визитов, только-только выйдя из резиденции владыки Климента, спикер парламента распорядился отправить две «молнии»: одну — в Вену, где лечил почки первый полковник болгарской армии Данаил Николаев, верный Баттенбергу и очень популярный в частях столичного гарнизона, прося его срочно вернуться; а вторую — в Пловдив, Саве Муткурову, зятю и компаньону, командующему войсками Восточной Румелии, куда отправился и сам.
Учитывая, что ширнармассы решительно ничего не понимали, Гатчина продолжала грозно молчать, а новое правительство, ожидая хоть чего-то внятного, шлифовало и перешлифовывало формулировки, подготовив черновик только через два дня после упразднения Баттенберга (остаток времени ожесточенно спорили о кадровых назначениях и размышляли, кого назначить военным министром, чтобы государь не изволил гневаться), всему дальнейшему особо удивляться не приходится.
ГАМБИТ
Пока в Софии 1886 года тянется длинная-длинная, решающая судьбы страны на десятилетия вперед ночь с 22 на 23 августа, давайте притормозим и оглянемся, дабы понять ситуацию лучше, изнутри[20].
Как мы уже знаем, казалось бы, частный вопрос о персоне монарха в силу субъективных причин принял принципиальный характер. Лозунги «С Баттенбергом, но без России!» (версия Стамболова: «С Баттенбергом или нет, но без "старших" и "младших"») и «Без Баттенберга, но с Россией!» исключали друг дружку. Мнение Каравелова — «С Баттенбергом и с Россией!» — не воспринимал никто, и позиция Гатчины усугубляла раскол.
При этом Каравелов, заявив: «Я не крайний "русофил", но Болгария без покровительства России существовать не может», готов был формировать кабинет под диктовку русского консула. И Стамболов, в общем, не возражал: сливать князя, имевшего после Объединения и Сливницы имидж «защитника народного дела», они не были готовы, доказывая, что этот вопрос второстепенен. И в общем, поскольку конституционный монарх «не может
