Читаем без скачивания Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

К месту трагедии подбирались как хищник к добыче — чуть ли не ползком. А когда миновали полторы версты, когда доехали…

До крушения огромный овраг саженей двадцать глубиной пересекала узкая насыпь, ныне совершенно разрушенная. У ее основания валялись разбитая в щепки вся средняя часть поезда. Уцелели четыре хвостовых вагона (благодаря расторопности тормозных кондукторов) и паровоз с будкой машиниста по другую сторону провала. Им тоже досталось, но они по крайней мере избежали страшной участи рухнуть с высоты, чтобы потом их засосала мокрая глина, как случилось с остальными. Трясина все еще прибывала, двигалась, дышала, стонала, и весь ужас заключался в том, что под ней, под многосаженным пластом, оставались уцелевшие люди, которые сейчас задыхались. И помочь им не было никакой возможности!

Мой поезд превратился в госпиталь на колесах. Приехавшие со мной врачи из Черни занялись ранеными и искалеченными людьми. Я пытался также организовать подобие команды спасения. Но что мы могли сделать? Слабым людишкам не справиться с мощью природы, способной отбросить на полверсты 160-пудовые чугунные трубы бывшего коллектора.

Тем не менее, спасатели приступили к работе. Подходили поезда с рабочими, они, вооружившись тачками и лопатами, отважно спустились вниз и осторожно, слой за слоем, принялись снимать глину, чтобы не повредить тела. Да, тела — живых там не было.

Несколько дней слились в один бесконечный кошмар. Десятки трупов, извлеченных из общей могилы, стенания родственников, мечущиеся инженеры, орущие на рабочих, измазанных глиной до макушек, суета прокурорских, жалкий лепет путейских генералов, толпы равнодушных зевак, сбежавшихся на бесплатное зрелище, электрический свет по ночам — его привезли слишком поздно — все это камнем давило на сердце, и я глотал капли, прописанные врачом, спал урывками, ел что придется, позабыл о гигиене и внешне напоминал чудовище, пугая всех своим видом.

— Начальника Курской железной дороги под суд! — рычал я, стоило кому-то вякнуть, что виновны не люди, а стихия. — И до владельцев дороги доберусь, все причастные ответят.

— Обходчики не доглядели, — лепетали железнодорожники и тут же затыкали рты, видя, как фосфорным блеском загорались мои воспаленные глаза.

— Прикажете арестовать руководство дороги? — спросил меня прокурор из Москвы на восьмой день после трагедии.

— Немедленно в кутузку! В общие камеры! Мы копаем уже неделю, а конца и края не видно — больше сотни погибших! Я на мясо не могу смотреть! Я! Кто смертей на войне навидался!

Ко мне повадились ходоки-просители, и одним из первых прибыл Витте. Он, как ни странно, никого выгораживать не стал:

— Нужно дороги в казну выкупать, иначе подобные безобразия не прекратятся. Если владельцев хорошенько сейчас взгреть, остальные станут уступчивее. Рекомендую затянуть следствие, чтобы на виновных не распространилась амнистия по поводу коронации.

Я чуть не жахнул себя по голове. Коронация! За всей нервотрепкой из-за трагедии совсем о ней забыл. Пришлось срочно возвращаться в Москву. Вот и съездил к Юзу.

В спецпоезде, отбывшим обратно в Москву, Клавка худо-бедно привел меня в порядок. Выжатый как лимон, душевно опустошенный я уселся перед зеркалом. Всматривался в свои глаза, надеясь увидеть в них отблеск Дяди Васи. Генерал все эти мучительные дни поддерживал меня как мог — ободрял, напоминал про капли, не давал сойти с ума или взорваться моему внутреннему пороховому погребу, сдерживал в желаниях разорвать на клочки виновных. Случившееся требовало осмысления, и моя чертовщина со мной поделился:

— Не думал, что так запущено! А случись такое во время мобилизации? Или войны?

Я напомнил о трагедии 75-го года, когда сгорел поезд с новобранцами. К ней, кстати, был причастен Витте, который выкрутился, но получил насмешливый титул герцога Тилигульского.

— Что Сереженька изворотливая сволочь, я и без тебя знаю. Но полезен, и мысли у него дельные. Вот пусть он с твоей подачи займется реформой железных дорог, нам это позарез нужно, и для войны, и для промышленности.

Поясните свою мысль.

— Что тут пояснять? Курская дорога встала на месяц, а то и больше. А если так отрежет наш завод? Стоп производство?

Держать запасы…

— На месяц, два, три? В трубу вылетим.

Какой же вывод? Все бросить? Ждать, пока наладят работу чугунки?

Неожиданно Дядя Вася развеселился.

— Решение есть. Причем такое, что мы многие препоны разом снимем.

Ну же, не томите!

— Помнишь разговор с французскими генералами? Об их военном производстве, о том, что на них работают австрийцы и немцы?

Было такое, припоминаю. Затворы им в Богемии и Меце вытачивают. Даже штыки куют.

— Что нам мешает на первых порах повторить этот опыт?

Это была настолько изящная идея, что я вскочил и заметался по купе, даже захохотал. Встревоженный Клавка сунул нос, решив, что я спятил, но был сразу изгнан.

Дядя Вася, я говорил, что вы гений⁈ Ну, конечно, как я сам до этого не дошел⁈ Сложные детали тех же винтовок производить за границей, а сборку в России. Этим мы разом убьем двух зайцев — и резко ускоримся, и добьемся качества.

— И заплатим их же деньгами! — поддержал мой смех Дядя Вася. — Только о своей промышленности забывать не стоит, будем ее потихоньку подтягивать до нужного уровня. А пока и немец на что сгодится.

Настроение резко поднялось. А по приезду в Москву пришел себя окончательно, и все благодаря ушастому нескладному юнцу с цыплячьей шеей, в лихо заломленной бескозырке и при штыке в кожаных ножнах на боку — он ждал меня на перроне. Наш недоросль Николенька! Нет, не так! Юнкер Александровского училища Николай Бахрушин, кавалер медали Боснийского королевства!

— Глазам не верю, ты ли это? Дай обниму! — схватил в охапку, завертел пред собой. — Возмужал-то как, вытянулся. Да вдобавок пошел по военной стезе! Что, паучок, вытянул гимназию?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — гаркнул Коля.

— Ну угодил, угодил. Первогодка?

— Пока числюсь в «фараонах», но «обер-офицеры» ко мне со всем уважением*, — принялся хвалиться наш пострел. — В училище на хорошем счету. В предметах преуспеваю, особенно в артиллерийских. Благодаря имеющемуся военному опыту и…

* * *

* Фараоны — юнкера-первогодки, обер-офицеры — тут юнкера второго года

Я расхохотался и похлопал по плечу, обтянутом белой гимнастической рубахой с красными погонами.

— И благодаря личному знакомству с самим Скобелевым, — закончил за Колю.

Юноша покраснел, возмущенно запыхтел:

— Не просто знакомому, а вхожему в круг «рыцарей» Ак-Паши! Знали бы вы, Михал Дмитрич, как тошно порой среди юнкеров! У