Перечень грамматических категорий в волапюке очень четко очерчен: число, род, падеж, лицо, степень сравнения, время, наклонение, залог. При этом активно используется идея маркированности, которая в научной лингвистике получила распространение только лет через 50 после Шлейера: в волапюке есть базовые (немаркированные) значения грамматических категорий, которые не обозначаются специальными показателями и понимаются слушающим по умолчанию, и менее базовые (маркированные) значения, для которых придуманы приставки или суффиксы. Например, падеж по умолчанию – именительный, число по умолчанию – единственное, время по умолчанию – настоящее, и так далее.
Самый простой способ выражения – у числа. Множественное число передается окончанием -s: län 'страна' (англ. land) ~ läns 'страны'.
Глагольных времен в волапюке шесть, и их система очень напоминает английскую или латинскую. Для их обозначения используются приставки:
penob 'я пишу; I write, I am writing'
äpenob 'я писал; I was writing'
epenob 'я написал; I wrote, I have written'
ipenob 'я написал раньше; I had written'
openob 'я буду писать; I will write'
upenob 'я уже напишу; I will have written'.
Для настоящего времени зарезервирована приставка a, но она не употребляется в действительном залоге из соображений немаркированности. Ее можно увидеть в страдательном залоге, где перед приставкой времени ставится p (вероятно, восходящее к первой букве англ. passive, нем. Passiv, лат. passivum 'страдательный/пассивный залог'): papenom 'это (букв. он) пишется', päpenom 'это писалось' и так далее. Легко заметить, что гласные выстраиваются во рту в соответствии со значением времен: когда речь идет о действии в прошлом, язык при произнесении гласного продвигается вперед (ср. звуки i и e), а когда говорится о будущем, язык уходит назад (ср. звуки o и u). Таким образом, мы имеем дело с некоторым проявлением иконичности, о которой говорилось в разделе про пиктографические языки: конечно, нельзя сказать, что e больше похоже на прошедшее время, а o – на будущее, но зато можно сказать, что настоящее так же располагается между прошедшим и будущим, как гласный среднего ряда a – между гласными переднего ряда i и e и гласными заднего ряда u и o. Правда, нельзя исключать, что это слишком изысканное объяснение: может быть, Шлейер просто перечислил времена в том порядке, в каком они обычно стоят в учебниках грамматики, а гласные – по алфавиту, вот и сошлось.
Волапюк стремительно набирал популярность в 1880-е гг., однако столь же быстро ее утратил. Что же привело к фактической гибели этого языка? Возможно, проблема в том, что его сторонники слишком уж сильно стремились довести язык до идеала и постоянно предпринимали попытки его реформировать{53}. Это неизбежно осложняло жизнь всем, кто пытался использовать этот язык. В 1889 г. Шлейер рассорился с созданной при его живейшем участии за два года до того Академией волапюка и основал новую академию, а старая академия стала пропагандировать другой язык, который получил название идиом-неутраль. В свою очередь, в 1908 г. эта же академия отвергла идиом-неутраль в пользу нового языка – Latino sine flexione. Такая нестабильность не могла не смутить сторонников волапюка, которых постепенно становилось все меньше и меньше. К концу XIX в. их насчитывалось около сотни – и это при том, что еще в 1890 г. один из лидеров волапюк-движения Леопольд Симонсон утверждал, что через десять лет в каждой школе каждой страны мира потребуется учитель этого языка{54}. В 1931 г. волапюк ненадолго ожил благодаря голландцу Ари де Йонгу: он опубликовал обновленную грамматику языка и стал издавать на нем газету, которая выпускалась шесть раз в год и просуществовала до 1963 г. Некоторое – но очень небольшое, исчисляющееся буквально десятками – количество энтузиастов волапюка есть и в наши дни.
Еще один раз язык волапюк неожиданно обрел новую жизнь уже в компьютерную эпоху – точнее, не сам язык, а его название. Так стали называть способ транслитерировать кириллицу в латиницу, подбирая похожие по форме латинские буквы и специальные символы. HanpuMep, ~) To npeg/o*eHue 3anucaHo uMeHHo TakuM cnoco6oM. Никаких универсальных правил записи в этой системе никогда не было, и каждый пользовался ею как хотел. А по мере развития кодировок, которое избавило нас от необходимости писать письма и смс латиницей, эта система ушла в прошлое и сейчас известна еще меньше, чем сам язык волапюк.
Эсперанто
Вскоре после волапюка возник другой международный язык, который в итоге и стал самым известным и распространенным в мире – эсперанто. В 1887 г. польский окулист Людвик Лазарь Заменгоф (1859–1917) издал книгу под названием «Международный язык». Поскольку дело происходило в Российской империи, неудивительно, что книга была напечатана по-русски. Автор взял псевдоним Д-р Эсперанто, что на его языке означало 'Надеющийся'. На титульном листе книги, среди прочего, находим эпиграф, который применим к любому проекту международного вспомогательного языка:
«Чтобы язык был всемирным, недостаточно назвать его таковым».
В предисловии Заменгоф говорит, что создателю международного языка надо решить три задачи:
I) Чтобы язык был чрезвычайно легким, так чтобы его можно было изучить шутя.
II) Чтобы каждый, изучивший этот язык, мог сейчас же им пользоваться для объяснения с людьми различных наций, все равно будет ли этот язык признан миром и найдет ли он много адептов или нет, – т. е. чтобы язык уже с самого начала и благодаря собственному своему устройству мог служить действительным средством для международных сношений.
III) Найти средства для преодоления индифферентизма мира и для побуждения его как можно скорее и en masse начать употреблять предлагаемый язык как живой язык, а не с ключом в руке и в случаях крайней надобности.
Он полагает, что его предшественникам удавалось решить самое большее одну из этих трех задач. Отдельно он критикует волапюк[9]:
И если одна из последних попыток, «Volapük», приобрела себе, как говорят, некоторое количество адептов, то это только потому, что сама идея «всемирного» языка до того возвышенна и заманчива, что люди, способные увлекаться и обрекать себя на пионерство, жертвуют своим временем в надежде, авось-либо дело удастся.
Объясняя, каким образом в эсперанто решены эти задачи, Заменгоф приводит довольно много интересных лингвистических рассуждений. Так, он подчеркивает, что все морфемы его языка – это фактически отдельные слова, потому что они могут свободно сочетаться друг с другом и никак не влияют друг на друга; например, fratino 'сестра' состоит из трех частей: frat– 'брат', – in– 'женский пол' и -o 'существительное', которые могли бы даже не объединяться в одно слово. В русском языке это не так: хотя у нас и есть суффиксы, обозначающие лиц женского пола, но они различаются в зависимости от основы. Так, к слову учитель нам надо прибавить суффикс -ниц-а, к слову официант – к-а, а к слову секретарь – ш-а. Я не буду вдаваться в обсуждение, не прибавляют ли эти суффиксы кроме идеи женского пола еще и оттенок пренебрежительности, которого нет в эсперанто, но в любом случае ясно, что по-русски не бывает официантниц и официантш. Точно так же и выбор окончаний существительного в русском языке зависит от основы: к основе официант мы прибавляем в именительном падеже нулевое окончание, а к основе официантк– окончание -а. Таким образом, в русском языке морфемы внутри слова намного сильнее определяют выбор соседних морфем и их внешний вид, чем в языке эсперанто. Тем самым эсперанто по своему морфологическому типу оказывается агглютинативным языком, то есть языком, в котором можно строить слова как довольно длинные цепочки однозначных морфем, мало влияющих друг на друга. Это отличает его от большинства известных Заменгофу европейских языков, которые этими свойствами не обладают и называются флективными{55}. Типичные представители агглютинативных языков – тюркские, например узбекский. В примере (18) на этом языке за корнем apelsin следуют три морфемы, которые обозначают соответственно множественное число, обладателя и местный падеж:
(19) apelsin-lar-imiz-da
апельсин-множ-наш-местн[10]
'в наших апельсинах'.
Но надо признать, что в большинстве тюркских языков морфемы при соединении все-таки в какой-то мере влияют друг на друга, а узбекский – это исключение, поскольку в нем гласные в суффиксах не зависят от гласных корня. А, скажем, в турецком такая зависимость есть: после передних гласных корня (в частности, e или i) в суффиксах тоже будут передние гласные, а после непередних (в частности, a или ı = ы) – непередние:
