Минут через десять после ухода с вокзала Ребров с Валей расслышали стук уходящего поезда, но не обменялись между собой ни словом. Даже тяжелые шаги Реброва теперь пугали Шатрову. Ей вдруг захотелось броситься назад к вокзалу, но возвращаться было поздно. Вдали стучал колесами уходящий поезд командарма.
— Здесь, Валя, — остановился, наконец, Ребров. Он толкнул калитку, со скрипом распахнувшуюся перед ним, и шагнул во двор.
— Наверно, вон там, — указал он Вале на стоящий вдали темный одноэтажный домик и пошел вместе с ней в глубь двора.
— Ничего не вижу, — споткнувшись, рассердилась Валя. — Да что они здесь все вымерли, что ли? Тьма кромешная. — Ребров взглянул на дом: нигде не было видно даже признаков света.
— Осторожней. Вот крыльцо, — предупредил он Валю и, поднявшись на ступеньки, забарабанил в дверь кулаком. Глухие удары по двери долго оставались без ответа. Потом послышалась приглушенная возня, словно там отодвигали от двери громоздкие вещи, и стало снова тихо. Ребров опять забарабанил по двери, и на его стук послышался боязливый шепот:
— Кто это?
— Откройте. Ваш квартирант Чистяков, — ответил Ребров.
Комната для него была снята давно, но ни он, ни хозяева еще ни разу не видели друг друга в лицо.
За дверью снова притихли, потом нерешительно стали отодвигать задвижки. Дверь тихо приоткрылась. Ребров шагнул через порог: внутри дома было еще темнее, чем на дворе.
— Сюда, сюда, — прошептал кто-то невидимый в стороне.
Ребров и Шатрова ощупью пошли вслед за ним.
— Кто вы? — спросил невидимый человек.
— Я — Чистяков. А это моя жена.
— Откуда вы, господин Чистяков? В такое время? Что с вами случилось? — заговорило сразу несколько голосов.
— Свечку, свечку, — потребовал женский голос.
Через минуту Ребров и Шатрова знакомились с хозяевами.
— С последним поездом, — говорил Ребров, — проскочили до Билимбаевского завода, а оттуда — на подводе. Чуть к большевикам не попали. Ямщик отказался ехать в город и высадил нас на тракте около железнодорожного переезда. Едва доплелись.
— Зато, слава богу, кажется, завтра кончатся все наши мученья! — добавила Валя.
— Вот герои, — засуетилась хозяйка. — Никак, никак вас не ждали. Думали даже комнату сдавать…
Муж посмотрел на нее сурово, и она, поняв ошибку, любезно поправилась.
— Я сейчас вам постелю постели. Наверное, с дороги устали, — заторопилась она.
Широкая кровать даже в темноте манила своей чистотой. После тревожных волнений захотелось скорей погрузиться в сон. Хозяин все еще стоял в дверях.
— Простите, что нельзя электричество. Без вас совсем в темноте сидели — опасно: большевики заметят огонь, начнут стрелять по квартире или грабить придут. Мы с женой решили не спать всю ночь.
После его ухода Ребров закрыл на крючок дверь. Он лег полураздевшись, Валя последовала его примеру. Сон почти мгновенно овладел обоими, все вокруг провалилось куда-то и исчезло. Через несколько минут до сознания Реброва докатился отдаленный глухой удар. Он заставил себя открыть глаза и прислушаться. За первым ударом последовал второй, затем третий, четвертый, пятый, и так — до бесконечности.
— Валя, стреляют, — прошептал Ребров.
Валя поднялась, оперлась на локоть и тоже стала слушать удары артиллерийских орудий.
— Это они, Ребров, — тихо прошептала Валя. — -Наших уже нет.
— Хорошо, что наши выбрались. Спи, — сухо сказал Ребров.
Сам он лег, но уснуть не мог. «Благополучно ли только выбрались?» — думал он, вспоминая стук колес уходящего поезда.
Уже у самого города стучали невидимым гигантским молотом.
Двадцать пятого июля 1918 года рано утром вошли в Екатеринбург чехословаки. В шесть часов утра въехали с песнями казаки. К вокзалу двигались чешские эшелоны, а на северо-востоке еще трещали ружейные выстрелы. Какие-то забытые коммунары, укрывшись на старом паровозе, расстреливали последние патроны. Им некуда было отступать, и они спокойно ожидали смерти. Мальчуган лет шестнадцати сумел укрепить пулемет за паровозными колесами, и долго недоумевали чехи, откуда на них брызжет свинцовый дождь. Но скоро и эти последние выстрелы замолкли. Кончилась перестрелка и у вокзала.
Пассажирский вокзал украшен зеленью и цветами. На белых стенах здания издалека виднеется сделанная из пихтовых гирлянд надпись:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДОРОГИЕ БРАТЬЯ!
Часовые, в новеньких австрийских шинелях, с лодочками на головах, застыли на своих местах. Чехи, видно, стараются поразить екатеринбуржцев своей выправкой. Их эшелоны стоят на железнодорожных путях, где несколько часов тому назад стоял поезд командарма. Любезные офицеры принимают бесчисленных посетителей. Вокзал с утра полон народу.
Барышни и дамы в кружевных платьях с цветами на груди щебечут и смеются. Они позабыли, что еще вчера здесь были большевики.
— Поручик! — кричит одна из них безусому юнцу. — Когда будем в Москве?
В зале буфета представители города уже чествуют банкетом «победителей», гремит духовой оркестр. А рядом с вокзалом на каменную мостовую выброшено семь трупов, — это те самые большевики, что стреляли с паровоза. Их головы разбиты пулями, кровавые впадины глаз еще источают темно-бурые слезы. Трупы брошены друг на друга. Большая толпа жмется вокруг них и рассматривает. Трупы не пугают толпу.
— Накомиссарились, будет с них! — басит лысый, похожий на церковного старосту, человек.
— Эти что! Главные-то утекли! — говорит другой в поддевке и картузе.
— А вот это пулеметчик, Тонечка, — рассказывает молодой человек в студенческой тужурке стоящей с ним рядом барышне, — совсем маленький, а дольше всех, говорят, торчал на паровозе, не желая ни за что сдаваться.
— Этот? — тычет зонтиком барышня в вытянутую ногу. — Звереныш!
По вокзальной площади вскачь несется телега. За ней бегут, спотыкаясь, два полураздетых красноармейца. Руки их привязаны к задку телеги. Один из них падает, казаки плеткой заставляют его подняться и вновь бежать за скачущей по мостовой телегой. Ребров с утра вместе с хозяином дома наблюдает с крыши вступление в Екатеринбург победителей. Хозяева не подозревают, кто такой Чистяков, и Реброву приходится радоваться вместе с ними.
— Кажется, конец? — говорит он хозяину.
— Да и то уж пора. Подумать только! Сколько времени сопротивлялась эта вшивая команда. Пойдемте пить чай, а потом на станцию. Счастливо вы приехали, простите, как ваше имя, отчество?..
— Василий Михайлович.
За чаем принесли первые экстренные телеграммы. Жирным шрифтом напечатано сообщение:
