дорастет, если на то будет воля богов. Он дорастет и до широких ладоней, и до длинных ступней, а его гладкие щеки огрубеют и покроются волосами, как щеки ее отца.
На нее навалилась печаль. Она сильно прикусила себе губу, а он осторожно исследовал ее лицо, кончиками пальцев касался глаз, носа, щек, подбородка.
– Теперь я увидел твое лицо, – сказал он, опуская руку. – И я его не забуду. Я не забуду тебя.
Она ему не поверила.
– Нам пора возвращаться. Арвин скоро проснется.
Она в нерешительности помедлила.
– Гисла?
Она знала, о чем он ее попросит. Она вложила свою ладонь ему в руку, и они побрели обратно к пещере.
– Ты будешь помнить меня? – мягко спросил он.
– Да, Хёд. Я буду помнить тебя.
– Обещай, что не сдашься.
Она вздохнула.
– Обещаю, что не сдамся сегодня, – сказала она.
* * *
В закатных сумерках они покинули пещеру и направились к крепости Лотгара. Арвин требовал, чтобы Хёд остался, но тот отказался, как и обещал.
– Мастер, я тебе пригожусь. Нам придется идти ночью. Мы ведем девочку, а это привлечет к нам худших из всех людей. Старик и слепой юноша никому не интересны, но Гисла – другое дело, – сказал Хёд.
– Гисла? – Арвин с отвращением выплюнул ее имя. – Прекрати называть ее этим именем. В Сейлоке нет ни одной Гислы. Ей понадобится новое имя, что будет звучать так, как подобает дочери Лиока.
Необходимость идти в темноте не смущала Хёда. Он ни разу не споткнулся и ничего не боялся. Однажды, поняв, что навстречу идут другие путники, он потянул Гислу и Арвина за собой в лес, и они спрятались за деревьями. Он услышал людей задолго до того, как их стало видно.
Путь на север, к деревне ярла, занял две ночи. Хёд объяснил, что деревня, как и все крупные поселения в Сейлоке, стоит на краю Лиока, у самого моря.
– Члены кланов путешествуют от полуострова к полуострову, от одного конца звезды к другому. Добираться морем быстрее, чем сушей.
Их беседы в присутствии Арвина выходили натянутыми и неловкими. Арвин с подозрением прислушивался к их разговорам, ни на миг не теряя бдительности, а во время привалов требовал, чтобы они молчали и держались порознь. Его тревога росла – когда они наконец подошли к деревне, окружавшей крепость Лотгара, он весь кипел от раздражения.
– Лучше идти на рассвете, когда вокруг никого не будет, – предложил Хёд. – Так безопаснее для Гислы.
– Мы пойдем прямо сейчас, – бросил Арвин. – Я неделю не знал отдыха. Я выведу девчонку к опушке леса и укажу ей путь к крепости ярла.
– Мастер… ты должен убедиться, что путь чист. В толпе она не пройдет и десяти шагов. К тому же что будет, если Лотгара нет?
Арвин в нерешительности скрестил на груди руки и что‐то забормотал.
– Ждите здесь. – Он перевел взгляд с Хёда на Гислу, наставил на ее нос длинный скрюченный палец. – Я ненадолго. И не вздумай петь!
Едва он скрылся из виду, как Хёд протянул к ней руку.
– Не бойся, Гисла.
Не обратив на его слова никакого внимания, она рухнула прямо на землю. Хёд сел рядом с ней.
Он протянул ей флягу, и она принялась жадно пить, надеясь водой смыть отчаяние, журчавшее у нее прямо в горле. Выпив все до последней капли, она отдала флягу Хёду.
– Я… много думал, – сказал он.
Она ничего не ответила, и он снова потянулся к ней, провел ладонью по ее руке, обхватил запястье и переложил ее руку себе на колено. Она забрала руку. У Хёда дернулась щека.
– Никому, кроме хранителей, не разрешается взывать к рунам, – неуверенно начал он. – Но времена нынче странные, а Арвин всегда говорил, что готовит меня для мудрой цели. Быть может… это она и есть.
– О чем ты, Хёди? – прошептала она, поверив на миг, что он вот-вот заплачет.
– Я хочу начертить руну у тебя на ладони.
– Зачем? – Ее голос прозвучал твердо. Чувства переполняли ее, и оттого ей проще было изображать ледяное спокойствие.
– Если ты обведешь руну кровью и запоешь, думаю, я смогу… услышать тебя. Быть может, и ты меня услышишь. Ты этого хочешь?
– Я… всегда буду слышать тебя? – ахнула она.
– Не знаю. Но думаю, что да. Пока руна будет видна.
– Как долго она будет видна?
– Если это шрам… он останется навсегда.
Она выдохнула. А затем положила руку ему на колено, ладонью вверх. Он улыбнулся, приободрившись.
– Эту руну называют духовной. Она требует крови, как и все самые сильные руны. Будет больно. Мне придется порезать тебе руку. Но если я начерчу руну у тебя на ладони, линий никто не заметит. У нас на ладонях уже начертаны другие руны. Видишь?
Он провел пальцем по линии, тянувшейся от ее запястья, и по линиям, пересекавшим ее.
– Хорошо, – сказала она. – Режь.
– Сложи руку в горсть, чтобы мне было проще резать, – сказал он.
Она подчинилась и сложила руку, так что кожа на ладони вся сморщилась. Он повел по ее ладони острием ножа, и за лезвием потянулась тоненькая кровавая линия. Было больно, но она молчала. Слишком заманчивым было обещание не утратить связи с ним. Если бы он попросил, она бы позволила ему изранить себе хоть всю руку до самого плеча.
Он начертил тот же знак у себя на ладони и прижал ее руку к своей, сплел пальцы с ее пальцами, смешивая кровь.
– А теперь… спой мне.
Она нахмурилась:
– Ты сидишь прямо передо мной, держа меня за руку. Ты мог бы услышать меня безо всякой руны.
– Я хотел сказать… спой мне без слов, без звука. Спой у себя в голове… а я расскажу тебе, что услышу.
Он сжимал ей ладонь, и оттого ей сложно было прислушаться к мелодии, звучавшей у нее в голове. Она отвлекалась на то, какой теплой была его кожа, на печаль, теснившуюся в груди, на рыдания в душе, не смолкавшие с той самой минуты, когда она поняла, что осталась совсем одна.
– Я не могу.
– Конечно, можешь, – мягко сказал он. – Разве песни не звучат у тебя в голове, даже когда тебе этого совсем не хочется?
– Да, – выдохнула она.
В голове уже зазвучала песня. Она крепко зажмурилась, вслушиваясь в мелодию, не издавая ни звука.
– Красиво… но где же слова? – спросил он через мгновение. Голос был глухим и словно шел у нее из головы, не у него изо рта.
Она распахнула глаза.
– Я тебя слышала, – восхищенно выпалила она.
Она так крепко
