При этих словах дверь тихонько заскрипела, затем отворилась; вошел паж и молча поклонился.
— Введите его, — приказала вдовствующая королева и устремила холодный взгляд на Тома Эрскина и обеих женщин. — Я подозревала, что правду можно узнать только одним способом; итак, я послала за ним. Господин Кроуфорд из Лаймонда здесь.
Паж поспешно удалился, и дверь закрылась. Человек в черном, с маской на лице, которого Том Эрскин в последний раз видел в Дьепе, в залитом лунным светом саду Жана Анго, неслышно вышел из сгущающихся теней. Он, казалось, с трудом сдерживал смех.
— Должен извиниться за нелепые театральные эффекты, — сказал Фрэнсис Кроуфорд из Лаймонда. — Чувствую, Том не знает, за здравие ему петь или за упокой; звать ли епископа или начинать аплодировать. — Большим и указательным пальцами он снял маску с лица — и под ней обнаружились умные, полные сарказма черты Тади Боя Баллаха.
Было уже поздно, когда Лаймонд возвращался домой; он шел молча по кривым улочкам, и вереницы ярких фонарей раскачивались над его головой. Позади оставалась встреча, замечательная в своем роде: проведенная по всем правилам этикета, полная холодной энергии, она, с точки зрения вдовствующей королевы, закончилась полным провалом.
Том Эрскин мог бы ее предупредить, будь у него время, что не стоило намекать на недостатки О'Лайам-Роу. Сам он разделял сомнения королевы по поводу спутника Лаймонда, и вовсе не был уверен, что тот сделал правильный выбор. Не важно, была ли попытка потопить «Ла Сове» покушением на жизнь О'Лайам-Роу — его сегодняшнее поведение несомненно послужило причиной того, что и его, и Лаймонда должны были выслать из Франции. В том, что принц Барроу не виноват в случившемся, Эрскин был совершенно уверен: Лаймонд не только хорошо изучил вождя клана за неделю, проведенную в Слив-Блуме до отплытия во Францию, — еще до того, как обратиться к О'Лайам-Роу, он предпринял поразительно тщательное и всестороннее расследование по поводу характера принца.
И Лаймонд оказался прав. О'Лайам-Роу был именно тем человеком, одним из десяти, кого могла бы позабавить и даже привести в ликование перспектива обмануть королевское гостеприимство, представив чужака под именем своего ирландского секретаря и барда, но эта же самая безответственность и привела к срыву всего предприятия.
Вдовствующая королева только начала излагать свое мнение по поводу случившегося, как Лаймонд остановил ее. Тогда она заговорила о будущем, о возможности более тесного сотрудничества — в какой области, она не определила — между Хозяином Калтера и шотландской короной. Хозяин Калтера просто напомнил ей с неизменной почтительностью, что все, чего бы он ни добился во Франции либо за ее пределами, согласно их взаимному соглашению, касается только его, но никак не шотландской короны. Лаймонд, который вспыхивал легко и мог бушевать как буря, когда он того хотел, был не менее грозен и в рамках этикета: он уже умудрился жестоко отчитать Дженни Флеминг за утреннюю выходку на мосту, да так, что ни Том, ни вдовствующая королева не заметили этого.
Как раз тогда-то королева-мать и разыграла свою козырную карту, приведя в изумление даже главу своего Тайного совета.
— А что, если, — сказала она, — речь идет о безопасности моей дочери, королевы?
— А это так, мадам? — спросил Лаймонд в наступившей тишине.
Но королева уже пошла на попятный.
— Нам, конечно, ничего не известно. Где за девочкой присмотрят лучше, чем во Франции, среди наших дорогих друзей? Но если бы ее жизни угрожал какой-нибудь безумец…
— Удвойте число телохранителей, мадам, — холодно отозвался Лаймонд. — Они не пользуются вашим доверием, как и я, но зато состоят у вас на службе.
Тогда ему позволили удалиться, испытав при этом чувство, близкое к облегчению; а когда он ушел, Маргарет Эрскин долго молчала, перебирая в уме многочисленные болезни и несчастные случаи, какие приключались с Марией, королевой шотландской, во время ее пребывания во Франции. Мысли Маргарет словно бы передались ее супругу, и Том задал один-единственный туманный вопрос:
— Неужели ваше величество подозревает, что?..
Но за все свои старания советник получил ужаснейший нагоняй. Ее величество явно сожалела о том, что вообще подняла этот вопрос.
А для Лаймонда, вероятнее всего, эта встреча была лишь неприятным, раздражающим эпизодом, через который следовало пройти. Фонари, которые раскачивались на веревках, протянутых поперек улиц, освещали абсолютно бесстрастное лицо.
Улицы не были пустынны. Свет горел в большинстве домов и полосами ложился на мостовую, пробиваясь сквозь неплотно закрытые ставни, — там, за окнами, люди расписывали щиты, оттачивали мечи до блеска, нашивали на одежду драгоценные камни: всюду царила великая, всесжигающая лихорадка близкого праздника. Отряд слуг из дома де Гизов пронесся мимо с высоко поднятыми штандартами, за ними показались еще всадники — и фонари заплясали, задетые серебряными орлами Лотарингии, лилиями в трехчетвертных щитах Анжу, красными полосами Венгрии и двойным крестом Иерусалима.
Какая-то девушка, смеясь, показалась на пороге — Фрэнсис Кроуфорд проворно обогнул ее и поспешил вперед. Более чем Лион, Авиньон или даже Париж, Руан славился своими женщинами. Насмешливый голос что-то прокричал ему вслед, и губы под маской на мгновение изогнулись в улыбке.
Вскоре после этого он на какое-то время вообще исчез, а когда вновь зашагал по булыжному торцу мостовой, то был уже без маски, в облике дородного, пузатого, вечно пьяного секретаря О'Лайам-Роу.
Робин Стюарт заметил, как он бредет по улице Сен-Ло: вот прошел мимо судебной палаты, вот остановился взглянуть на только что построенную башню Сент-Андре. Фонарь у входа в церковь осветил адамово яблоко оллава и его задранный, покрытый щетиной подбородок: Робин Стюарт сам поднял голову и посмотрел на башню. Потом положил руку на плечо Тади Боя.
Где-то в глубине души он имел смутное намерение утешить ирландца, однако на самом деле утешение требовалось ему самому. Тади Бой не спеша обернулся и сказал:
— Да, да, господин Стюарт. Сегодня воды Оркад стали багровыми от крови саксов, и земля Туле оттаяла от крови пиктов, и ледяной Эрин рыдал над телами убитых скоттов 12). Вы, наверное, слышали, что в четверг мы на первом же судне отплываем домой.
— Будь на то моя воля — висели бы у меня эти придворные щеголи на столбах, как сережки на иве. Любому ведь ясно, что оскорбление было непредумышленным.
— И все же… знаете ли, сдается мне, хоть это и ужасно, что О'Лайам-Роу имел хоть маленькое, хоть самое крошечное подозрение, уловил хоть мельчайший намек, в голове у него хоть раз промелькнуло — а вдруг король настоящий… — безмятежно проговорил Тади Бой. — Он не очень был уверен, что сможет как следует подольститься, зато прекрасно знал, что такая дикая выходка будет ему вполне по силам. Вы куда-то направлялись?
