мне через стол листок, взгляд у полицейского был задумчивым — не будь рядом начальства, господин Липкин, вероятнее всего, задал бы мне еще десяток вопросов, толку от которых не было бы никакого.
Я вовсе не собирался сидеть дома и ждать звонка Романа. Что бы ни произошло вчера, сегодня мне надлежало быть на кафедре и докладывать профессору Теплицки, как прошли заседания, а потом еще нужно было съездить домой к профессору Бар-Леви и рассказать, как восприняли коллеги его, озвученный мною, доклад. И кроме того, я обещал доктору Фабри, секретарю местного оргкомитета конференции, что сразу по возвращении перешлю по электронной почте текст своих тезисов, которые не были заранее включены в программу и, следовательно, не могли быть выпущены в томе рабочих документов.
Короче говоря, день предстоял сложный — тем более, что с электронной почтой у меня старые счеты, обычно я забываю поставить какую-нибудь закорючку, и файл возвращается обратно с гневным резюме компьютера по поводу умственной неполноценности отправителя. Кроме того, английский текст тезисов нужно было еще внимательно вычитать, а я не настолько силен, чтобы обнаруживать ошибки в собственных переводах. Особенно, когда в голове каша, английские слова путаются с ивритом, а в иврит странным образом проникают русские идиоматические выражения. Значит, придется искать кого-нибудь из коллег, кто, будучи, в отличие от меня, в здравом уме, сделает одолжение и пробежит текст по диагонали, ибо, ясное дело, внимательно читать чужие опусы не станет никто…
А тут еще пробки. От Управления полиции до поворота на проспект Намир я добирался полчаса и чуть не уснул, стоя перед светофором на выезде с улицы Каплан. Хорошо бы, конечно, сейчас, когда дома тихо, поспать пару часов, а потом уж, на свежую голову, заняться делами, но у меня было предчувствие, что, завалившись спать, я окажусь в зале ожидания аэропорта Орли и вновь, на этот раз во сне, переживу тот сюрреалистический кошмар.
К тому же, не мешало бы принять таблетку акамола — в висках продолжали стучать молоточки, а во рту появилась сухость, уж не признак ли это начинающегося диабета?
Я подъехал к дому и поднялся наверх, даже не став запирать машину, — мне нужно было только взять из кейса папочку с бумагами и выпить лекарство. В квартире стоял какой-то странный запах тления — едва ощутимый, но несомненно застарелый, хотя прежде я никогда не чувствовал ничего подобного, да и Рина не потерпела бы в своем жилище никаких иных запахов, кроме тех, что она выбирала сама.
Запах был неприятным, и я включил кондиционер. Сразу же к запаху тления (откуда он здесь, черт побери? уж не воспоминание ли о бедной госпоже Ступник?) добавился терпкий запах любимых духов Рины, единственный запах, который я различил бы в любой гамме. Сложившись, оба запаха не уничтожили друг друга, как я надеялся, но создали аромат, вытерпеть который не смог бы ни один человек со здоровым обонянием. Пришлось отключить кондиционер и открыть окно в гостиной. Тогда к двум запахам добавилась целая гамма, размешанная в густом растворе горячего воздуха, и мне пришлось принять две таблетки акамола, потому что иного способа вернуть себе способность здраво ощущать окружающую реальность, я просто не знал.
Я вытащил кейс из закутка, положил на стол, отодрал красные наклейки с надписью «security» (кому они мешали, зачем я потратил на них добрых пять минут?) и, раскрыв крышку, начал перебирать бумаги. Ко всем прочим радостям добавилась еще и аллергия — это со мной иногда бывало: от одного вида бумаги (на самом деле, естественно, от запаха) у меня начинали слезиться глаза. Я вытянул из общей груды (вечером — непременно разобрать!) пластиковую папочку с эмблемой конференции и увидел в углу чемоданчика маленький прозрачный футлярчик размером с клеящий карандаш.
Это был не карандаш.
В футлярчике лежали — один к одному — блестящие металлические шипы, точно такие, как тот, что торчал вчера в шее госпожи Айши Ступник.
Улика
Некоторые авторы в подобных местах обычно пишут: «Ноги у него стали ватными». Ничего не могу сказать о ногах, потому что все мои ощущения сосредоточились в зрении. Я глазами (до сих пор убежден, что руки в этом не участвовали!) вытянул футлярчик из уголка, куда он, по-видимому, сам себя запихнул. Не я же это сделал, на самом деле!
Четыре шипа. Теперь, когда я держал их перед глазами и мог внимательно рассмотреть, они больше напоминали швейные иглы с утолщениями на конце. Каждый шип был длиной сантиметра три. Стояли они в футлярчике не плотно, было место и для пятого.
Того, что остался в шее госпожи Ступник.
Того, что не мог остаться в шее госпожи Ступник, поскольку на самом деле пятнышко находилось под левой лопаткой.
Какая разница, был пятый шип или нет, если передо мной лежали четыре?
Но если есть четыре, должен быть и пятый!
Интересно, что первой моей мыслью была такая: «Нужно забрать пятый шип и выбросить весь комплект». Оценивая здравость этого рассуждения, читатель может составить представление о том, в каком состоянии я находился. Любой нормальный человек подумал бы: «Подсунули!»
Но я-то знал, что никто мне ничего не подсовывал. Девочкам из службы безопасности я говорил чистую правду. В чемодан мне еще могли, пожалуй, подсунуть бомбу, я не запирал его, когда спускался к портье, но кейс с цифровым замком открыть мог только я. За пять минут, что меня не было в номере, кейс могли взломать, но смог бы подобрать шифр за такое короткое время?
Я был уверен в том, что, если отдать футлярчик на дактилоскопическую экспертизу, на нем не найдут никаких пальцевых следов, кроме моих собственных.
Я осторожно положил футлярчик на стол — почему-то подальше от кейса — и отправился на кухню выпить лекарство. Я не мог рассуждать, когда из глаз катились слезы, а запах тления пополам с запахом духов, размешанный на коктейле уличного смога, запечатал ноздри.
Две таблетки акамола, таблетка димедрола, и еще я добавил — видимо, для закрепления эффекта — таблетку аспирина. Запил водой из фильтра и постоял несколько минут, приходя в себя. Сухость во рту не прошла — наверное, это уже на всю жизнь, — но кувалды перестали долбить мне виски. Я сел на пластиковый табурет в самом углу кухни и вытянул ноги, потому что только теперь почувствовал, что они действительно стали-таки ватными.
Итак, противоречие номер четыре. Я видел в ранке на шее госпожи Ступник металлический шип. На самом деле никакого
