я его позади, через все помещение.
— Глаза, Шон. Соус у меня на глазах, — говорю я ему, и секундой позже слышу звук льющейся воды в раковине.
Думаю, он смывает мыльную пену с рук. Я слышу, как он ходит по кухне. В данный момент я не могу обращать на это внимания, меня больше беспокоит, попадет острый соус на мои глазные яблоки или нет.
Сердце бешено колотится в груди. Я ненавижу, когда острый соус попадает в маленькие порезы на пальцах, не могу представить, как сильно он обожжет мои глаза. Что мне вообще делать, если это произойдет? Будет ли ответом налить в них молока? Звучит безумно.
— Соус попал тебе в глаза?
Я слышу, как он спрашивает, и на этот раз он прямо передо мной, легкими прикосновениями заставляя меня отвернуться от острова.
— Нет, я так не думаю. Не думаю, что смогу их открыть, — говорю я в случайном направлении, пока не чувствую спиной столешницу. Я опираюсь на нее руками, когда он касается меня чуть ниже подбородка, поднимая голову, чтобы он мог лучше рассмотреть.
— Не двигайся, я вытру, — бормочет он, и я чувствую холодное прикосновение влажного бумажного полотенца к лицу. — Мы просто будем очень осторожны с этим.
Задерживаю дыхание и стараюсь вообще не двигаться, пока его пальцы касаются моего лица сквозь полотенце и смывают большую часть острого соуса.
Когда мои глаза вот так закрыты, мир сводится к его рукам, кончикам пальцев, осторожно проводящим по лицу, звуку его дыхания и легкому теплу, которое разливается от него по моей коже. Сердце колотится, но явно меньше из-за страха, что у меня будет жечь глаза.
Тыльная сторона его ладони прижимается к моей скуле, поддерживая, когда он прикасается влажным бумажным полотенцем к векам, вытирая капли острого соуса с ресниц.
— Ну вот, — наконец-то говорит Шон. — Ты снова чистенькая.
Его ладонь остается прижатой к моей щеке, когда я открываю глаза.
Я не была готова к тому, насколько близко он стоит. Раньше мы бывали и ближе, что я знала каждую черточку его лица.
Он ничего не говорит, и я тоже, опасаясь, что если мы это сделаем, то разрушим те хрупкие чары, которые окутали нас. Его руки теплые и большие, и я помню каждый их миллиметр.
Между нами притяжение, как будто стоишь на краю огромного утеса. Грань пугает, и ты не хочешь приближаться к ней, но ничего не может с собой поделать, тебя тянет туда, и ты не можешь перестать заглядывать все дальше и дальше за грань, нежная разновидность ада.
Ясно, что Шон тоже не знает, как справиться с отсутствием физической близости между нами. Отсутствие прикосновений кажется более странным, чем что-либо еще.
Он крепко сжимает мою щеку в руке, наклоняя мое лицо к своему. Мой взгляд скользит от его длинных ресниц к жесткой линии рта. Интересно, остались ли его губы такими же мягкими, как восемь лет назад. Интересно, кого он целовал с тех пор, как мы развелись.
Он едва моргает, мы оба слишком напуганы и внезапно стали неопытны в этих вопросах друг с другом.
Нежный, хрупкий момент медленно наполняется ужасом, поскольку я абсолютно не представляю, что делать, боюсь, что это никогда не закончится или что закончится неловко и ужасно.
На мгновение мне кажется, что он собирается сказать что-то, что мне нужно услышать, например, извинения, что-то искреннее, какой-то жизненно важный ключ к тому, чтобы я смирилась с тем, как все закончилось.
— Ты пахнешь по-другому. Это странно, — говорит он через мгновение с таким выражением лица, как будто лично он этим озадачен.
— Это не комплимент, — категорично отвечаю я.
— Я не имел в виду, что…
— Я хочу слышать от тебя только две вещи — комплименты, которые уважают мои личные границы, и «Хорошего дня, Элиза».
Он снова открывает рот, чтобы возразить, но видит выражение моего лица и передумывает.
Я сглатываю и делаю шаг в сторону.
— Спасибо, что убрал соус с моих глаз.
Он моргает, и что бы на нас ни нашло, оно рассеивается.
— Да. Ммм. В любое время. Позволь мне, э-э, принести тебе бумажное полотенце для футболки.
Я отворачиваюсь и ловлю свое отражение в кафельной панели над плитой. Основной удар от взрыва острого соуса пришелся на фартук, но и белая футболка выглядит так, будто на нее вылили литр крови.
Я делаю еще несколько шагов назад, сердце колотится от адреналина, замедляясь, как будто я только что оправилась от предсмертного переживания.
10
Шон
Я не собирался ее целовать. Не собирался. Это значило бы перейти черту.
Ладно, не могу притворяться, что раздражать ее — не одно из моих любимых занятий, и это не было моей основной причиной, чтобы помочь, но думаю, что смогу вести себя нормально рядом с Элизой. Я могу молчать, говорить очень мало и сойти за нормального человека рядом со своей бывшей женой, если мне это действительно нужно.
Я просто не знаю, смогу ли совместить это с осознанием того, что каким-то образом только что встретил свою пару.
И, очевидно, я не буду пытаться поцеловать Элизу, если у меня где-то есть пара. На самом деле, я уверен, что все сложные затяжные чувства к моей бывшей жене, вероятно, рассеются в ту минуту, когда я действительно снова найду упомянутую истинную пару, верно?
Боже, я, черт возьми, надеюсь на это.
И все же, возможно, я не готов сейчас к спариванию. Не сейчас, когда я все еще дрочу с мыслями о бедрах моей бывшей жены.
Я провожу рукой по лицу. Это будет долгая неделя.
Проклятый дом. Здесь невозможно жить, невозможно избегать всех. Не знаю, зачем я вообще вернулся сюда. И чертовски уверен, что здесь нельзя найти покой.
Я работаю в старом кабинете отца, когда мама входит и закрывает дверь. Начинаю задаваться вопросом, пожаловалась ли ей на меня Элиза.
— Я направляюсь в больницу Святой Марии, — говорит мама, натягивая кардиган.
Моргаю. Сегодня не воскресенье, но я помню, что бабушка и дедушка посещали мессу даже в будние дни после того, как вышли на пенсию. Я не был там почти десять лет.
— Ты… — начинает говорить она, но затем слегка качает головой и отказывается от вопроса. — Ты бы не захотел пойти со мной.
— Нет, все равно спасибо.
Однако она не уходит, и у меня появляется знакомое ощущение замирания в животе, которое я испытываю перед большинством нравоучительных лекций.
Мама упирает руки в бока, как будто меня вот-вот посадят под домашний арест.
