– Что-о? – Материнское чувство Зинаиды Матвеевны было поругано.
– Всё то же! Всё ему позволено! На Новый год ему кульки с конфетами и мандаринами покупаешь, а Аврорке ни леденца оттуда не перепадает: «Не трогай Генечкин подарок – у него отец на войне погиб, а у тебя жив». Ну уж извини, что я не умер! Этому лбу двадцатилетнему она подарки под подушку прячет! Да твой Генечка уж давно девок по углам зажимает да сумки у прохожих срезает, а Аврорка, видите ли, две пары принесла – катастрофа! Подумаешь! Пушкин тоже плохо учился! – Гаврилов высказал, что наболело в его душе, но этим только испортил всё дело. На него теперь ополчилась и Авдотья Ивановна – она безумно любила внука и не могла не прореагировать на слова (хоть и любимого) зятя.
– Ты, Володя, Геню нашего не тронь! – встрепенулась старушка. – Он несчастный мальчик. Его отец геройски погиб на войне, а ты и вовсе не воевал. Дак и помалкивай! Никто тебя ребёнка любить не просит – ты свово воспитай, но и обидеть тебе его тоже никто не даст!
– Всё, Гаврилов. Развод. Я не хочу из-за тебя Геню потерять – за ним теперь глаз да глаз нужен. Ему хороший пример нужен! А ты что? Дебошир припадочный, пьяница и бабник!
– Курвы! – крикнул Владимир Иванович и ушёл, громко хлопнув дверью.
И, быть может, супруги обошли бы развод стороной, если бы Гаврилов не отчаялся в тот роковой вечер и не пустился с горя во все тяжкие.
Каждый день он приходил с работы в бессознательном состоянии – мычал что-то нечленораздельное и ложился спать в ботинках. Почувствовав скорое одиночество, он стал суетливо искать очередную спутницу жизни и, перепробовав за месяц не меньше сорока претенденток, в конце концов подцепил триппер. Как только Зинаида Ивановна пронюхала о венерической болезни мужа, все сомнения насчёт его измен были моментально развеяны, и на следующий же день она со спокойной совестью подала на развод, вслед за чем на её бедную голову обрушилась масса проблем, подобно падающей, переполненной книгами полке.
Сразу же встал вопрос о разделе имущества и квартиры – Владимиру Ивановичу тоже надо было где-то жить.
Вскоре тяжело заболела Авдотья Ивановна – она не поднималась с кровати и никого не узнавала. Мало того, у старушки ещё непонятно откуда завелись (не к столу будет сказано) вши.
Зинаида Матвеевна разрывалась на части между больной матерью, вечно пьяным Гавриловым, часовым заводом и Банным переулком, где стала бывать чуть ли не каждый день в надежде разменять новую двухкомнатную квартиру. Она, боясь полететь с работы, призывала на помощь всех своих братьев и сестёр, а также их подросших детей, дабы они внесли посильный вклад в выздоровление Авдотьи Ивановны.
Семнадцатилетняя Милочка (дочь старшей сестры Антонины с улицы Осипенко, которая сама приехать никак не могла, поскольку так же, как и мать, была прикована к постели – три месяца назад она попала под грузовик, и прогноз врачей не выглядел утешительным – скорее всего ей никогда не подняться на ноги) стала наведываться регулярно – «пощёлкать» кровососущих насекомых, появившихся в бабушкиной голове так неожиданно, ни с того ни с сего.
Младшая дочь – Катерина Матвеевна – тоже не отказывала матери во внимании, она приезжала два раза в неделю, сидела возле болящей на стуле, рассказывая про своего Дергача, тихо подвывая. Проку от неё было мало, более того – однажды оставшись у сестры ночевать, она стянула её единственный рабочий серый мешковатый костюм, претерпевший в своё время плевки Владимира Ивановича пеной хозяйственного мыла на профсоюзном собрании при жарком распределении путёвок на Черноморское побережье. Обычно костюм, почищенный и отглаженный, с вечера торжественно и важно висел на вешалке, на дверце гардероба, но в то печальное утро Зинаида Матвеевна, протерев глаза ото сна, почувствовала, что чего-то не хватает в комнате. Она пошла в ванную, почистила зубы мятным порошком, соорудила завтрак, накормила домашних и всё никак не могла понять – чего же недостаёт в комнате. Поняла она это лишь тогда, когда время подошло одеваться – время-то подошло, только надеть было нечего – на дверце гардероба криво, будто усмехаясь, висела пустая вешалка от её серого рабочего костюма.
– Геня! Геня! Ты не видел мой костюм?
– Вчера – видел.
– А сегодня?
– Сегодня видел тёть Катю. Она убежала рано утром с твоим костюмом под мышкой.
– Вот зараза! Что ж ты её не остановил?
– Я-то откуда знал! Может, ты ей его подарила, – удивился Геня, надвинув кепку на глаза.
– Что?
– Откуда я, говорю, знал, что она тебе уши шлифует, я думал, ты ей его подарила, – неохотно повторил свою мысль Геня.
– Да что у тебя за выражение появилось – «уши шлифует»? Откуда это? – удивилась Зинаида.
– Да всё в ажуре, мамань!
– Кто в ажуре? – переспросила маманя, но Геня, отправив в рот бутерброд с маслом, поспешил уйти, предварительно отвесив сестре крепкий подзатыльник.
Расстроенной и разочарованной поступком Кати, Зинаиде Матвеевне ничего иного не оставалось, как достать из шкафа единственное выходное платье цвета прелой вишни из чистой шерсти и надеть его на работу – право, не выходить же на улицу в нижнем белье!
Помимо Милочки и Катерины, Авдотью Ивановну навещал сын Иван Матвеевич (тот самый, что был ранен на фронте в мягкое место своим товарищем – рядовым Быченко) с женой Галиной Тимофеевной и дочкой Любашкой – хитренной девчонкой с круглым лицом и узкими, раскосыми глазами.
– Эх, мама, мама, что с тобою стало? – каркал Ваня.
– Бабушка с ума сошла! – весело кричала одиннадцатилетняя Любочка.
– Прекрати! – шикала на неё мать-химичка. – Иди лучше с Авророй поиграй.
– Катя! И почему ты не отрастишь косу? – спрашивала Авдотья Ивановна и дёргала сына за чуб. – А знаешь, Кать, ведь Иван-то у Онтонины костюм украл. Ага. Он теперь у нас в юбке по городу ходит. Ага, – заговорщицки шептала она сыну, а затем без сил откидывала голову на подушки и моментально засыпала – только слышно было: «Пых-пых, пых-пых».
– Галь, ты чего-нибудь поняла? – недоуменно вопрошал Иван Матвеевич.
– Что ж тут понимать?! Любашка права – она с ума сошла: никого не узнаёт, всех путает.
– Это Зинка её с ума свела! Это всё она со своим Гавриловым!
– Да уж, от Гаврилова любой может рассудком тронуться, – обыкновенно соглашалась Галина Тимофеевна, после чего семейство, твёрдо уверенное в том, что выполнило свой долг перед старушкой, вырывалось пробкой из Зинаидиной квартиры.
Не забывал Авдотью Ивановну и старший сын – Василий: он приходил аккуратно – через день, принося ей каждый раз в подарок платок, на что мамаша реагировала довольно странно:
