— Мы научимся! — горячо заверил ее Сорен.
— Вот и славно, — негромко ответила Гортензия, и что-то в ее голосе заставило Сорена с Гильфи невольно поежиться. Видимо, неясыть и сама поняла, что напугала совят, потому что быстро сменила тон и гораздо веселее произнесла: — Выше клювы! Не сомневаюсь, у вас все получится! У кого есть крылья, тот найдет выход. Дайте-ка мне взглянуть на ваши!
Сорен и Гильфи с гордостью развернули перед ней свои крылья.
— Прелестно, — прошептала Гортензия. — Сорен, у тебя уже показались кроющие перья. И первостепенные маховые тоже хороши. Будешь отлично парить, никакие воздушные ямы тебе не страшны. Бородки у вас обоих пока мягкие, но ничего, скоро затвердеют. Я вижу, что вы оба будете прекрасно летать.
— А можно посмотреть на орлов, когда они прилетят за яйцом? — спросил Сорен.
— Я даже не знаю… Они прилетают перед самым рассветом.
— Я вызовусь отработать две смены подряд и приду, — быстро сообразила Гильфи. — А ты, Сорен, выпроси для себя дополнительный перерыв.
ГЛАВА XVII
Спасайте яйцо!
— Номер 39-2 прибыл для выполнения обязанностей наседки! — на редкость крупный амбарный совенок просунул голову в гнездо. Сорен встал с насиженного места, спустился вниз и отправился на поиски Гильфи. Он нагнал ее на ведущей к вершине каменистой тропинке.
— Знаешь, что я подумал? — прокричал он, сражаясь с ветром, который пытался сдуть их вниз со склона. — Когда мы научимся летать, эта скала послужит нам отличной стартовой площадкой. Здесь всегда такой славный ветерок, так и подбрасывает в воздух!
Когда они взобрались наверх, Гортензия уже вытащила яйцо из гнезда и катила его на край скалы.
— Можно тебе помочь? — спросил Сорен.
— Спасибо, но лучше не надо. Чем меньше птиц прикасалось к яйцу, тем проще будет потом, когда птенчику придет время выбираться на свет.
— А вот и орлица! — воскликнула Гортензия. — Сегодня она снова одна, без друга. Наверное, у него какие-то дела. У меня каждый раз сердце замирает при виде этих крыльев! — восхищенно призналась она. — Потрясающее зрелище, правда?
Сорен увидел, как из сероватой предрассветной дымки вынырнула белоснежная голова, показавшаяся ему ярче самой яркой звезды. Исполинский размах могучих крыльев повергал в трепет. Сорен оцепенел. Настолько оцепенел, что не услышал встревоженного шипения Гильфи и очнулся только тогда, когда подруга пребольно клюнула его в лапу.
— Сорен, шевелись! Кто-то идет по тропинке!
Теперь Сорен и сам услышал шаги. Гильфи юркнула в узкую щель — чересчур узкую для такого упитанного амбарного совенка, как Сорен.
— Лезь! Да лезь же скорее! Мы съежимся и уместимся. Не бойся, дальше тут посвободнее, — отчаянно причитала Гильфи, а Сорен словно прирос когтями к камням от страха.
Когда совы пугаются, перья у них плотно прилегают к телу, так что птица на глазах «худеет». Именно это и произошло с Сореном. Охваченный ужасом, он сжался и протиснулся в щель, которая, к счастью, действительно расширялась в глубину.
«Только бы ненароком не задавить Гильфи!» — подумал он.
Затаив дыхание от страха, совята смотрели на то, что происходило у них перед глазами.
— Номер 12-8! — оглушительный визг прорезал ночные небеса.
Великий Глаукс! Это же Виззг и Ищейке, а с ними Джатт с Джуттом! И Тетушка тоже здесь!
Тетушка Финни от ярости так распушилась, что стала казаться вдвое больше. Желтые глаза ее теперь не были добрыми, они сверкали жестким металлическим блеском.
— Я уже давно ее заподозрила! — клекотала Финни, выволакивая Гортензию из гнезда, в которое та только-только успела вернуться.
Яйцо, освещенное поднимающимся солнцем, беззащитно покачивалось на краю скалы. Сорен не сводил с него глаз. На фоне рассветных сумерек оно казалось таким большим, таким хрупким.
«Это могла бы быть Эглантина. Это могла бы быть Эглантина», — неотвязно крутилось в голове.
Сорен начал дрожать от ужаса. Перед ним было будущее, за которое велась борьба. Весь совиный мир сейчас представлялся ему яйцом, балансировавшим на краю пропасти. И над этим яйцом парила орлица.
И тут послышалось одинокое, полное горечи, уханье:
— Бери яйцо! Не тревожься обо мне. Спасай яйцо… спасай яйцо! — кричала Гортензия.
Огромная тень упала на скалы, а потом с неба обрушились перья. Они заслонили все вокруг. Перья и пух мелькали в розовом свете занимающегося дня. Орел закрыл собой весь мир!
А Гортензия продолжала кричать:
— Спасай яйцо! Спасай яйцо!
Тетушка Финни набросилась на орлицу, как безумная. Ее желтые глаза сверкали неистовым огнем ненависти, широко разинутый клюв жаждал крови, а длинные когти целились орлице в глаза. Вся она сейчас была сплошным визжащим белым шаром. Немыслимые проклятия вырывались из ее клюва.
— Убью! Убью! — пронзительно визжала она. Ее покрытый перьями лицевой диск будто окаменел. Хищный черный клюв и дикие желтые глаза делали его похожим на жуткую белую маску.
А потом совята увидели, как орлица взмахнула своими огромными крыльями и опрокинула Тетушку на землю. В следующий миг гигантская птица подхватила яйцо и поднялась в воздух, сжимая в когтях свою ношу.
Голос Гортензии зазвучал глуше, а потом стал стихать, тая и удаляясь…
Сорен переглянулся с Гильфи. Две огромные слезы выкатились из его темных глаз.
— Она упала, да?
— Они сбросили ее…
А потом они снова увидели Тетушку. Белоснежная надзирательница стояла на краю скалы рядом с Виззг и смотрела вниз, в бездонный провал.
— Пока, милочка, — проворковала Тетушка и помахала белоснежным крылом. — Пока, номер 12-8! Прощай, дура набитая! — ласковый лепет перешел в жуткий смех, от которого у Сорена похолодели крылья.
— Но орлица все-таки унесла яйцо, — прошептала Гильфи.
— Кажется, да, — ответил Сорен. — А в королевстве Амбала появятся новые истории и легенды о храброй Гортензии.
Яйцехранилище немедленно закрыли. Всех временных работников Яйцехранилища и Инкубатора немедленно отправили в камеры для полного очищения памяти, тем более что наступила пора новолуния.
Сорен с Гильфи были к этому готовы. Сидя в тесной трещине, они слышали, как Тетушка, Виззг и Ищейке договорились сделать все возможное, чтобы скрыть от остальных преступление Гортензии. Больше других хлопотала Тетушка. К ней вернулся ее привычный сладенький голосок, и она без устали причитала, что просто не в силах понять, как такая безупречно облученная сова, как номер 12-8, могла оказаться столь гнусной злодейкой.
А потом Гильфи с Сореном снова очутились в лунной камере. Они рассказывали друг другу Сказания о Былом, как называли легенды о Га'Хууле в царстве Кунир. А потом Сорен, обладавший врожденным даром рассказчика, начал складывать новую легенду.
— Она была совой, равной которой не было на свете, — начал он, думая о Гортензии. — Она была красива и добра, а ее умные карие глаза казались теплыми и блестящими, словно маленькие солнца. И хотя крылья у нее по какой-то неведомой причине были беспомощны, она сумела обратить свою слабость в источник великой силы. Эта сова стремилась лишь к тому, чтобы творить добро ради великой мечты о свободе, пожертвовав собственными мечтами, и высокая скала, царящая над царством беззакония, стала для нее местом борьбы со злом…
Когда он закончил свою легенду, луна начала медленно опускаться за край неба.
ГЛАВА XVIII
Кровавая ночь
Наступила последняя ночь перед новолунием. Луна тончайшей пушинкой плыла по небу. Последнее полнолуние, во время которого их после работы в Яйцехранилище каждую ночь подвергали очищению памяти, казалось бесконечным. Но Сорен с Гильфи все-таки выстояли.
Сорен зарылся клювом в перья и вспомнил, как Гортензия назвала их прелестными. Похоже, с тех пор они стали еще гуще.
— Ты только взгляни на свои первостепенные перышки, Сорен! — воскликнула Гильфи. — Как я завидую бахромке на кончиках твоих перьев!
Сорен легонько поворошил клювом тоненькие пушинки, которые прозрачным облачком качались над его маховыми перьями. Мама говорила, что опушку нужно чистить каждый день, потому что она составляет гордость сипух.
Далеко не все совы могут похвастаться такой красотой. Вот, скажем, у сычиков-эльфов не бывает этой легонькой, мягкой бахромы, украшающей переднюю кромку крыла. А ведь именно такие незаметные ворсинки позволяют амбарным совам летать бесшумно.
— Опушка, — говорила мама, — важна ничуть не меньше, чем острый клюв и крепкие когти.
Разумеется, ее замечание было адресовано Клудду, у которого как раз начала появляться бахромка на крыльях. Но братца Клудда интересовали только клюв да когти…
— Как ты думаешь, Гильфи, когда луна в следующий раз пойдет на ущерб, мы уже будем готовы к отлету?
