манерку в сторону, достал другую. Эту только потряс над ухом. Затем извлек большую жестяную банку. – Это что? – произнес, с удивлением разглядывая незнакомый предмет.
– Французская еда, – сказал Гусев. – Мясо, запечатанное в железо и прокипяченное. Не портится несколько месяцев. Видел я такие – правда, пробовать не довелось. Говорили: вкусно.
– Попробуем, – согласился Прошкин и отложил банку в сторону, после чего извлек из ранца что-то, завернутое в тряпицу. – А это что?
Отбросив углы ткани, он с изумлением уставился на часы с цепочками. Блестящие серебряные корпуса, один даже золотой.
– Один, два, три, четыре, – пересчитал капитан. – Ровно по числу офицеров батареи.
Он встал и вопросительно посмотрел на майора. Гусев понял, о чем подумал подчиненный. Часы у офицеров батареи были (без них артиллеристу нельзя), но какие? Сменившие не одного хозяина, в латунных корпусах, чиненные-перечиненные. Понятно, где взял эти казак. В другое время Гусев решительно отказался бы от такого подарка – мародерства он не любил, но события, происшедшие этим утром, что-то поменяли в нем. «Пусть люди порадуются! – решил майор. – Неизвестно, доживем ли до вечера».
– Раздайте часы офицерам, Игнат Тимофеевич! – сказал, улыбнувшись. – Французское бренди и еду попробуем позже. Нам воевать.
– Слушаюсь! – ответил капитан и, взяв золотые часы, сунул их в руку майора, после чего заспешил прочь.
Гусев, покачав головой, откинул крышку подарка. Взглянул на циферблат. Без четверти девять. Трех часов не прошло после открытия ими огня, а будто день воевали. Он окинул взглядом батарею. Бомбардиры, покончив с наводкой, стояли у единорогов, ожидая команды. В руках фейерверкеров дымились пальники. Офицеры, застыв, смотрели на Гусева.
Майор спрятал часы в карман и поднял руку.
– Батарея! По неприятелю, гранатами – пли!..
5
Дело для нас нашлось в восемь утра. Прискакал адъютант и передал приказ Багратиона идти к южной флеши.
– Донесли, что захвачена неприятелем, – сообщил Спешневу. – У командующего не осталось резервов – ушли на линию. Француз давит по всему фронту. Теперь ясно: главный удар здесь. Князь послал к Кутузову в Горки, просит подкреплений. Вам приказано флешь отбить и удерживать до прихода резерва.
– Слушаюсь, – козырнул Спешнев и отдал команду: – Батальон! В ротные колонны! Шагом марш!
И мы пошли. Почему не поскакали? Во-первых, недалеко, во-вторых, ехать верхом по Бородинскому полю – смерть кликать. Воздух напоен металлом. Ядра летели с двух сторон, и смахнуть с коня всадника для них не составляло затруднения. Потери несли даже не вступившие в дело резервы – у тех командиров, которые не захотели отдать команду солдатам сесть или залечь. Неприятель мог принять нас за кавалерийское соединение и обстрелять прицельно. Нам это надо? Так что отогнали лошадок в тыл, оставив их только для офицеров – им пешком ходить не комильфо. Ну, а угодят ядром – судьба такая. На конях остались еще казаки, но полусотня вряд ли вызовет интерес у французских артиллеристов.
Поле, по которому мы шли, было усыпано ядрами, картечными и ружейными пулями. Их словно сеяли здесь – долго и тщательно. Иногда ядро падало на пути колонны и, шипя, крутилось на месте. Солдаты обходили его, не пытаясь откатить с дороги. По распространенному мнению, даже такое ядро в состоянии оторвать ногу – лучше не трогать от греха. По пути к флеши батальон смахнул эскадрон улан, нацелившихся на нашу батарею, – куда им против восьми пушек. Заодно познакомились с артиллеристами. Я смотрел на них с удовольствием. Багратион прислушался к моему совету, а Кутайсов дал пушки. Причем сообразил свести вместе единороги – эти исключительно русские орудия, сочетающие в себе достоинства пушки и гаубицы. Для контрбатарейной борьбы – самое то. Основу боевого комплекта единорогов составляют гранаты. Ядром в пушку противника попасть сложно, а разрыв гранаты в расположении батареи выкашивает прислугу орудий. Стреляли русские пушкари метко, и это дало результат. В моем времени к девяти утра флеши уже неоднократно переходили из рук в руки, пока их окончательно не захватили французы. Здесь им удалось взять только южное укрепление, да и то они обошли его с фланга, о чем свидетельствовали наваленные с тыла флеши трупы в синих мундирах.
Пришел и наш черед воевать. Тут я воочию убедился, что значат новые тактика и пули в масштабе батальона. Французы высыпали нам навстречу и попытались дать бой в классических шеренгах. Ну, ну… Мы спокойно расстреляли их с расстояния, недоступного для их мушкетов. Пули Нейслера разили врага исправно. Могли обойтись и без них. Даже две пушки остановят полк, а у нас их восемь. Три залпа, и мы вошли во флешь. А там…
Как пахнет война? Я рос в деревне, и дед, заменивший мне отца, держал кабанчика. Осенью его резали. Я при этом не присутствовал – прятался в доме, но, когда вопли стихали, выходил. Убиенного свинтуса клали на доски, настеленные на козлы, и дед осмаливал его из паяльной лампы, поливая сожженную щетину горячей водой и скобля ее ножом. Затем тушу начинали «разбирать». Доставали сердце, легкие, печень, почки… Эмалированной кружкой дед вычерпывал из грудины кровь, которая шла в колбасы. Я за всем этим с любопытством наблюдал. Возле туши пахло кровью и внутренностями – тот самый «нутряной» запах, который с таким смаком обоняли классики деревенской прозы СССР. Их книгами восхищалась моя бабушка, учительница русской литературы, и заставляла внука читать.
Повзрослев и поступив в медицинский колледж, я узнал, что человек с разрезанной брюшиной пахнет точно так же, как кабан. И ничего восхитительного здесь нет – это запах смерти. Он и стоял в захваченной нами флеши: смердело кровью и разорванными внутренностями. Укрепление заполняли трупы, местами в несколько слоев. Спешнев немедленно распорядился очистить флешь, чем егеря и занялись. Французов выбрасывали за бруствер, своих выносили за укрепление и складывали на траве. Сначала в ряд, а затем в штабель – слишком много набралось тел. Я занялся ранеными. Их было немного. Егеря не пострадали – французы не успели выпалить, а защитников флеши враги добивали штыками. Уцелели единицы. Разозлившись, я вознамерился приказать поступить так же с ранеными французами, но Семен не позволил.
– Ты что? – сказал, отведя меня в сторонку. – Какая слава о нас пойдет? Да и генерал, узнав, не помилует. Нельзя так!
А им можно? Ладно еще, в горячке боя. При отступлении из Москвы конвой из испанцев, португальцев и поляков убьет две тысячи русских пленных солдат и офицеров. Им хладнокровно разобьют головы дубинами. Эта казнь вызовет возмущение даже у французов, о чем с негодованием напишет Коленкур[24]. Он опасался получить симметричный ответ и, к слову, не зря…
– Ладно, – сказал я Семену, – но лечить их не буду.
