покрутил пальцем у виска. – Добряк еще тот.
– Да, – эхом отозвалась я, чувствуя новый болезненный укол. Еще немного, и я начну кровоточить.
– Ной был счастливым, добрым, веселым, самоотверженным парнем. Хорошим человеком. И его ничто не держало. Его душа на небесах.
Билли остановился на втором этаже и отпер одну из трех дверей.
– Мама тут немножко убрала. Пыль и все такое. Тут черт знает что творилось.
– Хорошо, – ответила я, чувствуя себя не в своей тарелке. Было дурно. Еще и оттого, что Билли стоял рядом и наблюдал за моей реакцией. Хотелось спросить напрямик, в чем дело, почему они так добры, почему впустили меня в дом и в его комнату.
И хуже было оттого, что я знала: он мертв. Что я стою там, где раньше стоял настоящий Ной. Смотрю на стену, на которой висит плакат группы «Металлика». Его тоже прикрепил он. Смотрю на его ноутбук, на его шкаф, на чистую стопку одежды на краю кровати, на гитару в углу, на книжные полки над письменным столом.
Билли вдруг куда-то подевался. Может, спустился вниз на кухню ухватить еще кусок пирога. На ватных ногах, чувствуя, что в груди происходит что-то странное, я шагнула к письменному столу и осторожно взяла в руки рамку с фотографией. На ней были мы: Ной и я. За нашими спинами стена, разрисованная четкими контурами лилий. Между нашими лицами расстояние в тридцать или даже сорок сантиметров. Он улыбается. Сияет так ослепительно, что взгляд поневоле сразу падает на него. Светлые встрепанные волосы, белые зубы, поднятые брови и большие синие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Его рука попала в камеру.
Рядом я, тоже улыбаюсь, но далеко не так ослепительно, как Ной. У меня узкие плечи и небольшое овальное лицо. Волосы до лопаток и встрепанная челка, придающая мне озорной вид.
Значит, это школа. Фотография сделана до смерти Джорджи, потому что после я отрастила волосы и больше не улыбалась. И Ноя не помню. До смерти Джорджи я многое не помню, вот и его забыла. В голове вновь всплыло воспоминание:
– Билли говорит, что его брат в тебя влюблен, но он тебя боится.
Я обернулась на дверь, но Билли не было. Никто не поднимался наверх, чтобы проверить, чем я занимаюсь. Потому что я не незнакомка. Они меня знают, ведь меня и Ноя что-то связывало – то, о чем я забыла.
Я вновь посмотрела на фотографию, а затем раскрыла рамку. Внутри была записка на тетрадном листе, сложенная в несколько раз. Сначала я взяла в руки фотографию и прочла на ней надпись:
Кая Айрленд и Ной Эллисс, 10. 12. 12.
Не колеблясь, я опустила рамку и фотографию на стол и развернула записку.
«Помнишь, ты спросила, почему я тебя люблю? Я тогда растерялся и ничего не ответил, но теперь знаю ответ. Я хочу сказать это здесь и сейчас. Ни почему. Вот так. Я просто люблю тебя и все. И я не знаю причин. На самом деле я никогда не задумывался над этим вопросом. Но я могу постараться. Если ты хочешь. Я могу составить список причин, по которым тебя люблю.
Ты только позволь мне, Кая. Ты только вспомни меня, вспомни меня настоящего».
Я спрятала записку в карман штанов, туда, где лежали таблетки, и вернула рамку с фотографией на законное место. Внезапно на меня накатило облегчение – та проклятая рана в груди наконец-то открылась. Я почувствовала, как течет из уголков глаз к подбородку, но не могла остановить кровотечение, не могла залатать себя как раньше. У меня больше не было ниток.
Впервые за долгое время мне больше не было себя жаль, я осознала простую истину. Я сваляла дурака. Только делала вид, что движусь вперед по намеченному плану. Но на самом деле ныла, ныла и ныла. Я лишь мучилась оттого, что ушло время, что жизнь закончилась, что я не успеваю выполнить чертов список желаний.
А ведь это я убила Джорджи. Это я убила маму. Из-за меня погиб Ной Эллисс.
И, в отличие от меня, у них не было второго шанса. У них не было возможности пожить еще немного, а у меня была. У меня была сотня таких возможностей. Была тысяча возможностей жить полной жизнью, увидеть маму и отца, найти друзей и даже влюбиться. Но не у них.
Все это время я винила Ноя Харрингтона зря.
Просто жить иногда больно, вот и все. Он в этом не виноват.
– Кая, – позвал Билли, возникая на пороге комнаты. – Мама приготовила твой любимый чай. Говорит, чтобы ты спускалась.
– Иду, – ответила я. Билли исчез, а я, перед тем как уйти и запереть дверь, в последний раз осмотрела комнату Ноя Эллисса. Он был хорошим парнем. Добряком. А теперь его душа на небесах.
Глава II
Запертые души
Я вернулась в Эттон-Крик глубокой ночью – прокралась в город как воришка. Вглядываясь сквозь призрачные дорожки дождя, разгоняемые стеклоочистителями, и дожидаясь возможности проехать на зеленый, я не могла унять дрожь.
Я повторила тот же путь, что и в сентябре на такси, и через некоторое время остановила машину на том же месте. Как и тогда, особняк Харрингтонов взглянул на меня в ответ темными глазницами окон, поприветствовал скрипом ворот.
Было не заперто.
Меня по-прежнему трясло от нервного возбуждения.
В действительности мы с Ноем не виделись чуть больше двух недель, но чувство было таким, будто мы знакомимся вновь. Я увижу его впервые, впервые коснусь, впервые услышу тембр его голоса, впервые вдохну его запах…
Я остановилась, согнувшись пополам, когда накатила тошнота.
Переборов приступ, я глубоко вздохнула и вновь двинулась к двери. Чутко прислушиваясь к хлюпанью грязи под подошвами ботинок, пыталась придумать как завязать разговор.
Промокшая до нитки, я шагнула под навес и оцепенела.
Он там, ждет меня.
Я потянулась к ручке двери, но та внезапно распахнулась, осветив меня приветливым тусклым светом, характерным для старенького дома Дориана Харрингтона. Мы с Ноем уставились друг на друга.
В последний раз я видела его семнадцать дней назад. Семнадцать долгих дней, за которые моя жизнь перевернулась с ног на голову. Целую вечность назад Ной выглядел раздосадованным, но понимающим, и смотрел на меня такими доверчивыми голубыми глазами, будто верил в меня, верил в каждое мое слово. Сейчас я встретилась с другим Ноем – с тем, кто боялся, что я никогда не вернусь.
Мы не шевелились, и он не отступил с порога, чтобы пригласить меня внутрь. Он даже не дышал и боялся моргнуть – вдруг я шагну назад в дождь, бьющий прозрачными стрелами в землю, вдруг навсегда исчезну.
Я выключила фонарик, опуская заледеневшую руку, и первая нарушила тишину:
– Ты ждал кого-то другого?
После того как я заговорила, Ной наконец вздохнул, и его напряженная грудь тяжело опала, а затем поднялась. Он несколько раз моргнул, затем пробормотал
