Мой лабрадор Хьюго спит в корзине на зелено-бело-черном клетчатом пледе — очередном повторении того давнего “Маклина”, из юности. Хьюго скучает по Себастьяну, скучаю и я. Он зарывается носом в знакомые ворсистые складки пледа и успокаивается, я гляжу на него и тоже успокаиваюсь. Я тоскую по Ванде, тоскую по Сьюзен, и Серена тоже по ним тоскует. Но нет никого, кто бы вместе со мной тосковал по Каррену. Если я пытаюсь заговорить о нем с Лалли, она меня обрывает. Говорит, ее не интересует ее происхождение.
Лалли унаследовала красоту и талант отца, Ванда пыталась укротить и то и другое с помощью музыкальной грамоты и гамм, а Серена — внося плату за обучение в дорогой школе с передовыми методами, где, как считалось, любовно взращивают музыкальный дар и где Лалли мгновенно забеременела с помощью шведа по имени Бенгт. Так что теперь у нас есть Хетти и Китти. А у Серены в роду сплошь мальчики, словно для поддержания равновесия.
Сейчас игрой Лалли восхищаются любители музыки в концертных залах Европы, Америки, Японии, как когда-то восхищались игрой ее отца пассажиры метро. Его любимая станция была “Черинг-Кросс”, в нее каждый день спускается нынче Мартин.
Не будем о печальном
Мне звонит Хетти. Мы с Хьюго смотрим телевизор. Хьюго любит такие передачи, как “Меняем дом”, когда хозяева на какое-то время уезжают, а потом возвращаются и не узнают собственного дома. Кому-то нравится, кому-то нет. Хьюго очень умный пес, и когда он видит на экране собаку, то вскакивает и лает. Потом, сконфуженный и обескураженный, идет в мастерскую Себастьяна и начинает нюхать воздух возле давно заброшенных кистей с таким видом, как будто где-то поблизости спрятался заяц. Так он спасает свое доброе имя, потому что тоже тоскует по Себастьяну, а Себастьян, как он думает, скорее всего умер.
— Ба, — говорит Хетти, когда я подношу мобильный телефон к уху. Это лучше, чем “бабаня”. Значит, она в добром расположении духа. — Ба, ты даже не представляешь, какое чудо наша Агнешка. Китти от нее в восторге. Такая ловкая, быстрая, дом сияет чистотой, Китти перестала капризничать. Она всем улыбается, протягивает к Мартину ручки, когда он приходит домой с работы.
Дальше Хетти рассказывает мне, что у Коллин беременный психоз, поэтому “Динтон и Селтс” просят ее, Хетти, выйти на работу в понедельник.
— Не рановато ли? — спрашиваю я. — Может быть, стоит хотя бы с месяц посмотреть, как эта польская барышня обращается с Китти, зачем же так с места в карьер?
— Мне нужны деньги прямо сейчас. Агнешке надо платить. Ты сейчас совсем как наша прабабушка, когда встанет не с той ноги, — говорит Хетти. — Заранее знаешь: что бы мы ни задумали, ничего путного у нас не получится.
— Это называется жизненный опыт, — отвечаю я. — А как же Китти, ведь ты кормишь ее грудью? Не рано ли переводить ее на искусственное питание?
— Давно пора. Агнешка говорит, мы здесь, в Англии, придаем неоправданно большое значение грудному вскармливанию. Говорит, дети растут, и в материнском молоке им начинает не хватать протеина, особенно вечером.
— Как удобно, — говорю я.
Она права, я превращаюсь в Ванду. А она рассказывает мне, что Агнешка играет с Китти в “козу рогатую” и что Китти в восторге. Агнешка считает, что интеллект ребенка надо развивать всеми возможными способами.
— А что же ты, Хетти? А Мартин? “Коза рогатая” не такая уж трудная игра.
— Нет, нам как-то неловко, — вздыхает Хетти. — Мы чувствуем себя полными идиотами, а Агнешка — ничуть.
Ну что я могу сказать? Когда Лалли было семь месяцев, я была настолько убита горем после смерти Каррена, что уж какая там “коза”. Пусть играет с ней Ванда. А когда появилась на свет Хетти, Лалли поручила играть в “козу” мне, но, признаюсь, я так никогда и не научилась, потому что и Ванда тоже не умела. Лалли всегда была так занята — нескончаемые гастроли, репетиции, записи дисков, концерты, где доводила публику до слез восторга, а сама как ледышка. У нее красивые элегантные любовники из струнников, как правило с последних пультов — с последних, не с первых, ведь и кинозвезды предпочитают режиссерам операторов. Соперников боятся. И мамаша Мартина, насколько я понимаю, тоже была не из тех женщин, кто делает своим малышам “козу”. Времени не хватает, надо успеть сбегать в лавочку на углу за чипсами. Ладно, может быть, все не так уж и плохо. Если Агнешка будет играть с Китти в “козу рогатую”, может быть, родовое проклятие снимется и Китти станет родоначальницей племени любителей играть в “козу”. Может быть, все еще наладится. Но вижу, вижу: я тоже склонна выдавать желаемое за действительное.
— Китти перестала просыпаться ночью? — спрашиваю я.
— Перестала. И ее кроватка стоит в комнате Агнешки, так что у нас с Мартином наконец-то появилась хоть какая-то личная жизнь.
— Она случайно не дает ребенку опиум?
— Не смешно, — говорит Хетти. И рассказывает мне, что Агнешка считает телевизионное излучение вредным для детей, поэтому в ее комнате телевизора нет, а вечерами она по большей части сидит у себя в комнате и занимается. В Польше она окончила курсы “Вырастим здорового ребенка”.
— Да, я знаю, как растят здоровых детей в других странах, — говорю я. — Когда нашей няне-чешке было шесть лет, добрый Дедушка Мороз спустился в дом по трубе и вместо подарка оставил ей на Рождество кусок угля. Она плохо себя вела — писалась по ночам в постель.
— Господи, когда это было? Сто лет назад, — говорит Хетти, и она, конечно, права: да, это было давно, ну не сто лет назад, а сорок, но все равно. Бедняжка Вера, в двадцать семь она считала себя старухой, думала, уже никто никогда не возьмет ее замуж. Жених, с которым она была обручена семь лет, бросил ее накануне свадьбы. Опозоренная, она навсегда уехала из горной деревушки, где Дед Мороз спустился в их дом по трубе с куском угля для нее.
Когда она стала жить у нас, она познакомилась с молодым сикхом и согласилась выйти за него замуж. Я чувствовала себя ответственной за ее судьбу и поехала знакомиться с отцом молодого человека, это оказался индус с благообразной наружностью, в белом тюрбане и с седой бородой. Он сказал, пусть себе женятся, все будет хорошо, они оба такие молчуны, что не заметят культурных различий. Он оказался прав. Они жили долго и счастливо, Вера завертывалась в сари с золотой ниткой.
— А ты проверь. Может, она усыпит Китти наркотиком, а потом вылезет из окна и бегом в ночной клуб, подработать еще немного денег, — говорю я.
Это я вспомнила Кристу из Дортмунда. По ночам Криста ускальзывала из дому — она работала крупье в “Плейбой-клубе”. Работала четыре часа в ночную смену, с часу до пяти утра. А мы ничего не знали. Думали — наверно, она больна, у нее всегда был такой замученный вид. А потом Серена обнаружила среди выстиранного белья ее клубную униформу с белым кроличьим хвостиком и черным атласным корсажем. Черный атлас в горячей воде полинял, и все, что стиралось в машине, стало навеки серым. Мы долго не могли рассчитать Кристу, дети ее очень любили. Она говорила, что ее мать очень ею гордится: черный атласный корсаж — свидетельство высокого статуса в этом мире. Я рассказываю все это Хетти.
