Читаем без скачивания Тринадцатый ученик - Юрий Самарин

Едва Паша приблизился, птицы испуганно вспорхнули, сияя в закатных лучах дивным оперением. Он нагнулся и поднял два пера, оба с павлиньими глазками и странной формы: похожи на треугольники со срезанными вершинами. Пожав плечами, сунул в карман. В это мгновение избяная дверь скрипнула, и в проеме появился пушистый котенок, весь белый, с розовыми просвечивающими ушками, и принялся чиститься, облизывая себя и покусывая.

— Ах ты, ласковый, гостей намываешь? — донесся голос, и от счастья пресеклось дыхание.

— Баба Нина! — заорал Паша и понесся по ступенькам в дом.

Его как будто ждали здесь. Бабушкина родная сестра — баба Нина, дядя Петя с тетей Олей (у тети на руках младенчик) и Игореша, двоюродный его брат. В чистой горнице повсюду вышитые салфетки и полотенца: бабушка Нина мастерица была. Да что же это такое — была? Вот же она, есть, и в растянутый на пяльцах узор воткнута игла с яркой ниткой, а на пальце у нее такой знакомый Паше наперсток.

— Гость, гость дорогой! — суетились все, усаживая к столу.

Первое безумное мгновение счастья миновало, и при взгляде на эти родные лица, затуманивая радость, всплывали непрошеные воспоминания: тетя и дядя в легковой машине, на проселочной пустынной развилке вылетает грузовик… остекленелые глаза водителя… звон, скрежет, визг, стон… Только младенчика не было, ну да — тетя Оля с животом, беременна. Еще проявлялся откуда-то могильный холмик (одинаковые памятнички поставили обеим сестрам — бабе Маше и бабе Нине), четкие цифры, буквы: «Нина Ивановна». При взгляде на Игорька затмевал прочие другой эпизод вскрывшийся лед на реке, мальчишка прыгает с льдины на льдину: «Э-гей!» Обернулся. Да — Игорь! «Спаси-ите!..» и нет его. Конец.

— Да ведь вы же… — Невозможно выговорить это страшное слово «умерли», а бабушка Нина с улыбкой подает ковшик:

— Брусничная вода. Попей.

Паша делает глоток, жует прозрачную горьковато-кислую ягодку и улыбается в ответ. О чем это он тревожился? Что это мутило ему душу?

Агукнул младенец, раскрыл беззубый ротик в улыбке. Тетя-то какая счастливая, качает его и баюкает!

— Как назвали? — спрашивает Паша.

— Сыночком зовем, — отвечает тетя, и Паша не удивляется: верно, а как еще назовешь?

Игореша для развлечения младенчика кораблики из деревяшек выстругивает. Он и прежде завидные делывал, а теперь вовсе как настоящие, и паруса прозрачные. А кораблики легкие, воздушные. На полу корыто поставили с водой: лодочки и кораблики плавают, младенчик лепечет, ручонки тянет, брызги взбивает радужные — хорошо!

— Здорово плывут! — восхищается Паша и по очереди берет кораблики на ладонь, рассматривает. Мастерски вырезано: круглые окошечки-иллюминаторы, палубы разной высоты, рубка капитанская, на носу — личико детское улыбающееся, на сыночка похожее, и вроде два крыла корпус обнимают. На одном боку буковки мелкие: «Светлый». Под сквознячком из окошка так и бежит весело по воде. На другом кораблике — «Чистый» начертано, на третьем «Добрый». Еще были «Благодатный», «Справедливый», «Искренний».

— Целая флотилия добродетелей, — пошутил Паша, и беспокойство вновь посетило его душу, — а нет ли здесь «Праведного»?

— Это флагман будет, — подтвердил Игореша, и обитатели избушки понимающе переглянулись, — но, верно, я мастер плохой. Материал на паруса не подберу, а корпус тяжеловат, переворачивается и тонет. — и с надеждой почему-то на гостя поглядел: мол, не поможешь ли?

— Да, — засуетился Паша и вытащил из кармана два птичьих пера. И по форме-то, по форме они, словно по заказу, настоящие паруса. — Держи.

В мгновение ока радужные, переливающиеся паруса были установлены и крошечный кораблик пущен на воду. Ах, до чего же отрадно было глядеть на легкую, подвижную стайку, предводительствуемую им! Замирало сердце, благодарно волновалась, трепетала душа, словно воочию сбывались обетования. Ах, спасибо, спасибо за все!

— Выходит, птицы опять прилетали… — раздумчиво качала головой баба Нина.

— А что это за птицы? Что за дивные птицы такие?

— Одна — вещая, Гамаюн, а другая райская — Алконост.

— Да разве ж они существуют?

— Экий ты невер, Паша! Да ведь ты видел их! — укорила баба Нина.

Пашу ожгло стыдом и еще какой-то тоской, будто и тут виноват. И вдруг вспомнил:

— Мама! Бабушка! Мне бежать надо! Торопиться! Они с ума сходят, волнуются!

Его не удерживали, глядели с улыбками, а баба Нина протянула вышитый платок.

— Возьми на память!

В каждом уголке наискосок стояло имя: Нина, Игорь, Ольга, Петр, а посередине — личико детское, надо лбом — кудряшки, щечки пухлые, и крылышки над головкой домиком согнуты.

— Прощай, Паша!

— Прощайте!

Сошел со ступеней, у березки пошарил: «может, и мне перо найдется?». Не видать. И побежал. Солнце садится, пора спешить, а дом — рядом совсем: за овражком лужок, речку по деревянному мосту перебежать… смотри-ка рыба плещется, вон, шляпой накрылся, рыбак на берегу сидит, потом перелесочек, а вот и Любавино.

Ах, как тепло, как тепло стало ему! Он возвратился. И какая разница, чем он обременен, когда за ветхим забором виднеются кусты шиповника и терна и тропинка сквозь лаз в заборе ведет через сад и огород — к дому. И сладкий запах щекочет ноздри — бабушка печет пироги, и доносится слабый, но чистый голос: «Давай пожмем друг другу руки и в дальний путь на долгие года». Мама возвратилась. Сейчас Паша кинется туда, обнимет ее, прижмется, уткнется в ее домашний, весь в крупных розах халат: «Ма-амочка!» Солнце вот-вот сядет, но его незаходимая радость сияет все ярче и ярче. Он склоняется, чтобы нырнуть под доску, болтающуюся на одном гвозде, и тут застывает и разгибается, всей душой исходя слезами по утраченному в один миг.

Там, на опушке леса, откуда он только что вышел, горел костер и темнели в сумерках фигуры вокруг. Словно магнит, тянул его родимый дом, но уже наступила трезвая ясность ума. Он бродил, он искал и вот видит воочию: его картина, его творчество и больше, чем творчество, — его спасение, его будущее. Он отступил от забора и сделал первый, горький, трудный шаг к лесу. Он шел медленно, пересчитывая сидящих людей, — их было двенадцать, шел, боясь прийти и заглянуть в их лица: он, тринадцатый ученик Паша, предатель, представитель человечества, сын и наследник вырожденческих традиций.

Сумерки сгущались. Призывно трепеща, мерцал костер, изредка вспыхивая и клубясь дымком и выбрасывая факел искр. А в небе (он угадал это точно) стоял конус света, будто отраженное пламя костра. И напрасно его, Пашу, будут сейчас судить, может быть, просто перекинувшись скорбными взглядами, — он осудил себя сам, осудил окончательно и бесповоротно. И смысла нет ни в чем, если обреченно западает он на этом тринадцатом клавише, там, где должен прийти не видевший и уверовавший. Все Пашино несчастье и сиротство восставало против суда. Он желал, он жаждал милости. Идя, он протягивал руки и бормотал, торопясь и захлебываясь, все рассказывал свою жизнь: описывал детство, и встречу с контактерами, и общение с духами, и свое непрестанное обольщение неким страстным и великим образом. Здесь он остановился, изумленный, ибо глаза обманывали его и на опушке леса он видел теперь иное. Небесный конус соединился с костром, и свет сиял ослепительно, падая в кольцо сомкнутых рук человека, лежавшего ниц. Радостный восторг и ужас захлестнули Пашу. О, сколько раз рисовал он этот сюжет, прилагая его к собственной судьбе! Но лишь теперь, пройдя сквозь себя самого, он способен постичь иное.

— О, кто же ты? Кто же ты? — спрашивает Паша и отвечает сам: Тринадцатый ученик! Апостол язычников Павел. Тот, который, не видя, уверовал. И нет никакого провала и магического числа «13» (проданной чертовой дюжины), и дорога свободная, и совершается преображение из Савла в Павла на твоих глазах.

О, как далек сейчас был Паша от того, чтобы на себя примерять апостольские одежды! Как чувствовал свою бесконечную вину, и жаждал освобождения, и имел надежду на милость!

— О Господи, — взмолился он, — ум мой, лукавый и развращенный, через который проникает зло и который я никак, никак не умею обуздать, — смири! Невинности ума жажду! Только сокрушенное сердце оставь во мне!

И, измученный и просветленный, поник главою, весь дрожа напряженной, натянутой струной, дабы услышать ответ:

— Павел!

Паша поднял голову и увидел отца Владимира.

— Как я рад! — сказал игумен. — Ты что же, с автобусом?

Не в силах удивляться далее, Паша поглядел на свои пыльные башмаки и разжал судорожно сведенные пальцы — на ладони лежал смятый квиток.

— Значит, с автобусом, — кивнул.

Монастырь, в котором Паша провел прошлый год, так и не дойдя до исповеди, обновился и похорошел. Сверкали свежей побелкой стены колокольни и храма. Отец Владимир, будто угадав настроение, умолк.