прибавила, оправдываясь: — Не люблю я ее…
Распростерся ли перст над беспомощными, тонконогими бычками и телками, защищала ли их теперь целая Божья длань, — во всяком случае, телки с тех пор не падали. И Захар только удивлялся: откуда берутся силы у этой хрупкой девчонки! Когда шел отел, она день и ночь пропадала в телятнике. В это время Ирина становилась раздражительной — лучше не приходи в ее царство без дела, из простого любопытства, — глаза ввалились, лицо бледнело.
Но чуть телята набирали силу, Ирина снова принималась за председателя, требовала чего-нибудь — например, заново покрасить облупившиеся ставни на колхозной конторе — и не отставала до тех пор, пока не добивалась своего.
…Нахлобучив фуражку, председатель опять присел на стул у стены и долго оглядывал Ирину с головы до ног. Оглядывал так, будто видел впервые. Ирина даже смутилась, отступила к окну:
— Ну чего ты, Захар Захарыч?…
— Да ты понимаешь, — Большаков постучал пальцами себя в лоб, — вот этим приспособлением соображаешь, сколько будет мороки с асфальтированием целой улицы!
— И верно, как это я не подумала! Еще вот с севом, дядя Захар, сколько этой мороки, особенно с уборкой каждую осень. Да и со скотом, если разобраться… И корма заготавливай, и коровники строй… И чего мы, в самом деле, себя мучаем!
— Ну! С таким ядовитым языком теща из тебя славная выйдет. Потолкли воду в ступе — и хватит. Пойдем, Устин, глянем на твои сенокосы.
И председатель пошел к выходу.
Колесников, Устин Морозов и редактор Смирнов тоже поднялись.
— А я говорю — не хватит! — воскликнула Ирина, загораживая дверь.
— Ты напрасно горячишься, калена ягода, — проговорил Филимон, подошел к Ирине и мягко отстранил ее от дверей. — Дорогу проложить — не половину застелить. Нынче об асфальте и говорить нечего…
— Нечего и на будущий год, — сказал председатель. — Шутка, что ли? Одна главная улица почти два километра длиной. Не до того сейчас. Да и где мы асфальт этот самый возьмем? Ты подумай-ка…
— Ну, пусть не асфальт, ладно. Давайте хоть булыжником замостим, — не сдавалась Ирина. — Камней не покупать, все берега Светлихи ими засыпаны. Бульдозеры свои. А я комсомольцев, всех ребят и девушек… Ночами работали бы… Все увидели бы, как… ну, как это нужно всем и… Дядя Захар! Давайте начнем нынче, а?
Морозов усмехнулся, проговорил тихо, с каким-то злорадством:
— Начать можно с криком, до середки дойти — с хрипом, да там и язык вывалить.
Все, кроме Ирины, вышли из конторы. Захар послал Устина Морозова запрягать лошадь: когда было не к спеху, Большаков предпочитал ездить на лошадях, так как в последние годы от автомобильного чада у него быстро разбаливалась голова, и повернулся к Смирнову:
— По каким делам у нас?
— Да вот о ремонтниках твоих хочу материал в газету дать. Как?
— Чего ж… Люди заслуживают. Где остановился? У Шатровых, конечно.
— У них.
— Ага… Может, по лугам хочешь проветриться? Поедем.
— С удовольствием бы, да… — Петр Иванович взялся за сердце. Несколько раз его скручивал у них в колхозе тяжелый недуг. — Чувствую, отдохнуть надо. Кажется, зря сегодня так рано поднялся.
— Так чего же ты! — нахмурил брови Захар. — Машину, может, надо? Мы сейчас… Филимон!
— Да нет, не беспокойтесь. Пока ничего страшного. До Шатровых дойду, недалеко. Отлежусь немного. Вечером загляну в контору.
Глава 2
Как бы потешаясь над незадачливыми предсказателями погоды, предупредившими о длительных и затяжных дождях, установилась знойная безветренная сушь. Целыми днями полыхало над головой солнце, сваривало огуречные листья на колхозных огородах, травы на лугах. За неделю солнце содрало, спустило лохмотьями кожу на деревенских ребятишках. Казалось, оно испепелило бы молодой зеленодольский люд начисто, если бы не прохладная Светлиха. С утра и до вечера ребятишки барахтались на отмелях, шныряли, как мальки, вокруг парома, доставляя немало хлопот старому паромщику Анисиму Шатрову.
Но Захара Большакова не покидало беспокойство. По многолетнему опыту он знал, что такое эта безветренная сушь в их краях.
И хотя после благодатного ливня не оправились еще как следует травы на лугах, хотя по-доброму с недельку-полторы им постоять бы еще, он бросил главные силы на заготовку кормов.
— Не раненько ли, Захарыч? — высказывали сомнение некоторые. — Через пяток дней укосы бы вдвое пошли. Эко, погодка!
— Валить травы как можно больше и без промедления стоговать! — отдал распоряжение Большаков.
Опустели деревни. На лугах загудели тракторы, затрещали сенокосилки, поднялись первые стога и скирды.
Зловещий прогноз погоды начал сбываться с опозданием ровно на две недели.
Сперва спала жара. Тотчас гудом загудели комары, не давая работать. Потом стало мутнеть небо, то и дело подхлестывал холодный, как осенью, ветерок.
Тучи так и не появились, а небо мутнело все больше, опускалось все ниже. Скрылось, словно провалилось в бездну, солнце, и начал падать на землю сеногной — мелкий-мелкий дождичек. Его еще называют «мокрец» или «сеянец». Он шел день, другой, неделю…
И великое зло брало людей. Шпарил бы уж настоящий дождь, а здесь не поймешь — не то туман, не то морось. Проглянет на часок-другой солнце, пригреет, припечет и опять утонет в серых клубах, поднимающихся над сенокосами. Эти ядовитые клубы словно выпирали друг из друга, множились с непостижимой быстротой, заваливая все небо.
Тогда Большаков прекратил сенокос во всех бригадах, перевел людей на силосование.
И вот силосные ямы и траншеи были заполнены. Остались лишь те, что предназначались под кукурузу. А погода не улучшалась.
Председатель собрал всех бригадиров: что делать? Трава на лугах местами начала вымокать, гнить на корню. Продолжать ли силосование или приберечь оставшиеся силосные емкости под кукурузу, которая обещает быть хорошей?
— Засилосовать-то все травы можно, да как же мы без сена будем? — говорили бригадиры. — На одном силосе не уедешь, белка в нем — кот наплакал, можно за зиму все животноводство угробить. Силос с сенцом хорошо.
Решили: легко ли, трудно ли, а косить травы на сено.
Захар Большаков каждый день отправлял на луга чуть не
