как все другие попытки это сделать иначе, в частности путем буржуазной революции 1848–1849 годов, потерпели неудачу. Империя была создана князьями, чиновниками и военными, а не буржуа, крестьянами и рабочими. Это нашло отражение в конституции и политической структуре нового государства, а также в социальных иерархиях. Политическая система правления основывалась на четырех конституционных органах – императоре, канцлере, рейхстаге и бундесрате[2], на партийной системе с пятью сравнительно стабильными партиями – консервативной, национально-либеральной, леволиберальной, партией центра и социал-демократической, а также на двух важнейших функциональных элитах – административных чиновниках и военных.
Роль императора изначально касалась преимущественно вопросов федерации: как король Пруссии он должен был выступать в первую очередь председателем союза немецких монархий. Но уже через несколько лет император стал восприниматься как символ нового национального государства-империи. Что касается управления и законодательства, то полномочия монарха были ограничены. Однако он мог распускать рейхстаг, назначать и увольнять канцлера, а также всех остальных членов правительства. Кроме того, он обладал рядом особых прав, которые расширяли его полномочия, особенно в кризисные времена, и обеспечивали ему необычную для Европы полноту власти: он принимал решения в вопросах войны и мира и, командуя прусской армией, обладал единоличным правом принимать решения относительно военных сил империи, которые, таким образом, не подчинялись ни рейхстагу, ни бундесрату, ни имперскому канцлеру. Уже одно это подтверждает особую роль военных. В особом положении монарха и военных антипарламентские силы имели свою базу власти, и уже в 1910 году один из ведущих представителей прусских консерваторов заметил: «Король Пруссии и император Германии должен иметь возможность в любой момент сказать лейтенанту: возьмите десять человек и закройте Рейхстаг!»[3]
В Германской империи существовало не правительство, а «имперское управление» (Reichsleitung). Это понятие отражало тот факт, что существовал всего один министр – рейхсканцлер. Он определял основные решения и направления политики; полнота его власти была значительной, тем более что он также исполнял обязанности премьер-министра Пруссии – крупнейшего из государств, составлявших империю. В то же время, однако, канцлер был вдвойне зависим – от императора, который назначал и увольнял его, и от рейхстага. Парламент не имел права избирать или увольнять его. Но канцлеру было необходимо, чтобы законы и, прежде всего, бюджет получали утверждение рейхстагом. В этом отношении позиция рейхсканцлера была противоречивой: слишком сильной для демократической парламентской системы, слишком слабой для конституционной диктатуры.
Бундесрат – представительство государств, входивших в империю, – номинально имел сильные позиции: как и рейхстаг, он должен был утверждать все законы, особенно бюджет, а также мог предлагать законы и издавать правовые декреты. Но на самом деле за этой позицией лишь скрывалась особая роль Пруссии, которая как крупнейшее государство империи фактически руководила бундесратом, где председательствовал прусский король. В Пруссии по-прежнему действовала трехклассная избирательная система, в основу которой был положен облагаемый налогом доход физических лиц, а это в восточных избирательных округах давало преимущества главным образом землевладельцам. В результате прусское доминирование означало в то же время сильное политическое влияние заэльбских крупных аграрных производителей.
Положение монарха, канцлера, бундесрата, верховенство Пруссии и особое положение военных указывают на институционально авторитарный характер нового государства. Однако в качестве уступки буржуазии и либералам, которые, являясь самой мощной политической партией, поддержали создание империи, этим институтам был на общеимперском уровне противопоставлен сильный парламентский элемент: рейхстаг, который избирался каждые три года, а после 1888 года каждые пять лет, причем в соответствии с очень демократичным избирательным законом: все мужчины старше двадцати пяти лет имели право голоса; такое избирательное право было достигнуто в Англии и Франции только через пятьдесят лет. Все имперские законы требовали одобрения парламента, который, кроме того, должен был ежегодно утверждать бюджет, а также мог призвать канцлера выступить с заявлением перед парламентом. Таким образом, рейхсканцлер был вынужден добиваться большинства в рейхстаге – это стало началом постепенной парламентаризации Германской империи, которую Бисмарк хотел предотвратить любой ценой. Конечно, важные сферы компетенции были из этого процесса исключены: парламент не мог избирать ни рейхсканцлера, ни министров, называемых «статс-секретарями». Но главное – он не мог принимать решений по самой большой статье бюджета: бюджету армии. Правда, с течением времени рейхстаг постепенно добился расширения своих полномочий в этой области. Однако финансирование военных расходов оставалось одним из главных предметов разногласий до самого конца.
Политический строй Германской империи был компромиссом, выражением соотношения сил в начале 1870‑х годов, для которого была характерна коалиция консерваторов и либералов на основе принципов национальной политики. Однако самый важный вопрос еще не был решен: должна ли новая Германская империя управляться буржуазно-парламентским путем или как конституционно-монархическое авторитарное государство? Вытекавшие из этого конфликты были очевидны уже на ранней стадии: конфликты между Пруссией и империей, между императором и канцлером, но прежде всего – между императором, канцлером и бундесратом, с одной стороны, и рейхстагом – с другой. Кроме того, еще не было ясно, насколько сильным будет федеративный характер этой конструкции и какое значение будет иметь империя в целом по сравнению со входящими в нее государствами.
Впрочем, поначалу это казалось второстепенным, поскольку главные задачи нового национального государства заключались в создании единого экономического, правового и коммуникационного пространства на основе того, что было достигнуто в рамках Северогерманского союза, – в конце концов, это было главной целью, ради которой империя была основана. И в этих областях новая система оказалась чрезвычайно успешной.
Внутри страны новое национальное государство – несмотря на всю радость по поводу военной победы над Францией – столкнулось с многочисленными противоборствующими силами. В особенности следует упомянуть четыре группы: во-первых, тех, кто надеялся на великогерманское решение и, таким образом, на менее выраженное доминирование Пруссии; в эту группу входили многие южнонемецкие либералы. Во-вторых, большинство католиков, которые оказались в положении меньшинства в государстве, где доминировали протестанты. В-третьих – социал-демократы, которые в 1871 году еще не представляли собой крупного и внушающего страх движения и отнюдь не были настроены антинационально, но из‑за недемократического, милитаристского характера империи Бисмарка находились в резкой оппозиции к нему. В-четвертых, существовали ненемецкие меньшинства, которым приходилось опасаться маргинализации или даже дискриминации в империи, которая теперь открыто дефинировалась как немецкая: сюда относились, естественно, жители Эльзас-Лотарингии, которая была отделена от Франции после войны и включена в состав новооснованной империи, датчане и, прежде всего, поляки, у которых создание немецкого национального государства усилило стремление к восстановлению их собственного отечества, которое было разделено с 1795 года.
Перед лицом таких противоборствующих сил внутренняя интеграция нового национального государства была первоочередной задачей. К началу ХX века эта задача была до определенной степени выполнена, чему
