Читаем без скачивания Пенелопиада - Маргарет Этвуд

В матриархальном обществе также могли устраивать состязания в стрельбе из лука, однако они проводились по строгим правилам. Победителя провозглашали ритуальным царем, а по истечении года его предавали смерти через повешение: вспомните образ Повешенного, сохранившийся ныне только на одной из карт колоды Таро. Кроме того, он лишался детородных органов, как трутень, сочетавшийся браком с пчелиной маткой. Оба символических акта — повешение и отсечение гениталий — должны были обеспечить богатый урожай на будущий год. Но бунтарь Одиссей отказался принять смерть по окончании законного срока. Жаждая продлить свою жизнь и правление, он подыскал себе замену. Половые органы отсекли не ему, а козопасу Меланфию. А в петлях вместо него сплясали мы, двенадцать лунных дев.

Но и на этом наши аргументы далеко не исчерпываются. Не хотите ли взглянуть на образцы вазописи и некоторые культовые предметы, использовавшиеся в поклонении Богине? Нет? Ну, как угодно. Человеку образованному не стоит принимать нашу историю слишком уж близко к сердцу. Не стоит представлять нас настоящими девушками из плоти и крови; не стоит задумываться о боли и несправедливости, которую мы претерпели. Это было бы слишком огорчительно. Забудьте обо всех этих грязных подробностях. Считайте нас просто символом. К реальности мы имеем такое же условное отношение, как и деньги.

XXV. Каменное сердце

Спускаясь по лестнице, я мысленно перебирала варианты. Я сделала вид, что не поверила Эвриклее, когда та сказала, что убийца женихов — действительно сам Одиссей. «А вдруг это самозванец? — возразила я. — Откуда нам знать, как выглядит Одиссей теперь, после двадцати лет разлуки?» Конечно же, меня волновало и то, какой предстану я в его глазах. Когда он покидал Итаку, я была еще совсем молоденькой, а теперь превратилась в зрелую мать семейства. Он будет разочарован.

Пусть подождет, решила я. Я достаточно томилась в ожидании, так пусть теперь немного потерпит и он. Кроме того, мне нужно было время, чтобы совладать со своими чувствами, со скорбью, охватившей меня при известии о гибели моих несчастных служанок.

Так что, войдя в зал и увидев его сидящим там на скамье, я не вымолвила ни слова. Телемах не терял времени зря: он тотчас набросился на меня с упреками, заявив, что я могла бы оказать отцу и более радушный прием. «Каменное сердце!» — презрительно добавил он. Представляю, какая радужная картинка рисовалась его воображению: отец и сын, оба уже зрелые мужи, стоят по обе руки от меня с видом петухов, обороняющих родной курятник. Разумеется, я желала ему только добра: он был моим сыном, и я надеялась, что в свое время он преуспеет и как правитель, и как воин, и в любом деле, за какое только пожелает взяться. Но в то мгновение я пожалела, что не случилось второй Троянской войны: отослать бы его туда и избавиться от всей этой докуки! Когда у мальчишек начинает пробиваться борода, они бывают совершенно невыносимы.

Однако за упрек в жестокосердии я ухватилась с радостью — так будет легче убедить Одиссея, что я не бросалась на шею каждому пришельцу, которому достанет наглости выдать себя за него. Я смерила его равнодушным взглядом и заявила, что у меня не укладывается в голове, что этот грязный, окровавленный оборванец и есть мой красавец-супруг, в царственных одеяниях покидавший наш остров двадцать лет назад.

Одиссей только усмехнулся. Он уже предвкушал восторженную сцену узнавания, особенно тот момент, когда я воскликну: «Так это и вправду ты! Какой потрясающий маскарад!» — и упаду в его объятия. Затем он отлучился принять ванну — давно пора было! А когда вернулся, переодетый в чистое и пахнущий куда лучше, чем перед уходом, я не удержалась и решила подшутить над ним еще раз, напоследок. Я велела Эвриклее вынести ложе из спальни Одиссея и постелить пришельцу в других покоях.

Вы, должно быть, помните, что столб этого ложа был вырезан из ствола дерева, так и не выкорчеванного из земли. Никто об этом не знал, кроме меня, самого Одиссея и моей давным-давно умершей служанки Акториды.

Решив, что кто-то посмел срубить столь милый его сердцу столб, Одиссей пришел в ярость. Только тогда я наконец поддалась и разыграла долгожданную сцену узнавания. Я пролила положенную меру слез, заключила его в объятия и объявила, что он прошел испытание столбом: теперь у меня не осталось ни тени сомнения.

И вот мы улеглись на то самое ложе, где провели столько блаженных часов в первое время после свадьбы, когда Елене еще не стукнуло в голову сбежать с Парисом, разжечь пожар войны и навлечь на мой дом беду и разорение. Было уже темно, и меня это порадовало: в полумраке не так бросалось в глаза, что оба мы постарели.

— Мы уже не первой молодости, — заметила я.

— Мы такие, какие мы есть, — сказал Одиссей.

Чуть позже, насладившись друг другом, мы вспомнили свой давний обычай — рассказывать истории на сон грядущий. Одиссей поведал мне о своих странствиях и злоключениях — благородные версии, с чудовищами и богинями, а не те, непотребные, со шлюхами и хозяевами таверн. Он вспомнил всевозможные хитрости, к которым ему приходилось прибегать; вспомнил вымышленные имена, которыми назывался в пути (больше всего мне понравилось, как он представился циклопу именем «Никто», хотя потом испортил все дело, не удержавшись от похвальбы), и всяческие байки, которые плел о себе, чтобы остаться неузнанным. Я, в свою очередь, рассказала о женихах, о своей затее с саваном для Лаэрта и о том, как я водила женихов за нос, исподтишка поощряя то одного, то другого и стравливая их между собой.

Тогда он сказал, как он по мне соскучился, как тосковал по мне даже в объятиях белоруких богинь; а я сказала, сколько слез я пролила за двадцать лет разлуки и как непреклонно хранила ему верность, даже не помышляя разделить с другим мужчиной это просторное ложе с его чудесным столбом.

Так мы и встретились снова — как пара отъявленных вралей, даже не скрывающих друг от друга свой опыт в искусстве лжи. Непонятно, как нам при этом удалось друг другу поверить.

Но мы поверили.

Ну, по крайней мере, заверили в этом друг друга.

Не успев вернуться, Одиссей снова нас покинул. Он сказал, что, как ни тяжело ему вновь расставаться с родным очагом, но судьба толкает его в дорогу. Дух прорицателя Тиресия открыл ему, что во искупление грехов он должен будет отправиться в путь с веслом на плече и зайти так далеко от моря, чтобы местные жители приняли его весло за лопату. Только этим он сможет очиститься от пролитой крови женихов, оградить себя от их мстительных духов и не менее мстительных родичей, а заодно умилостивить бога морей Посейдона, который все еще не простил Одиссея за ослепление его сына-циклопа.

Это прозвучало очень правдоподобно. Как и все его истории.

XXVI. Партия хора

Суд над Одиссеем

Расшифровка видеозаписи, выполненной служанками

Адвокат: Ваша честь, позвольте мне заявить о полной невиновности моего подзащитного — легендарного Одиссея, героя безупречной репутации, который предстал сегодня перед вами по обвинению в массовом убийстве. Имел ли он право перебить стрелами и копьями (не станем сейчас подробно задерживаться на способах и орудиях умерщвления) сто двадцать — плюс-минус дюжину — юношей благородного происхождения, которые, подчеркну особо, расточали его съестные припасы, докучали его жене и замышляли убить его сына и занять его трон? Мой уважаемый коллега утверждает, что ни одно из последних соображений не может послужить к оправданию Одиссея, поскольку молодые люди отнюдь не заслуживали смерти только за то, что позволили себе некоторые вольности.

Кроме того, прозвучало утверждение, что самому Одиссею либо его наследнику и правопреемнику была предложена материальная компенсация за расхищенные съестные припасы, каковое предложение следовало принять и уладить спор мирным путем. Однако эту компенсацию предложили те самые молодые люди, которые до тех пор, невзирая на все увещевания, так и не пожелали умерить свои ненасытные аппетиты, не говоря уже о том, чтобы встать на защиту чести Одиссея и его семьи. В его отсутствие они, напротив, попирали его честь и притесняли его домочадцев. Так возможно ли было положиться на их честное слово? Мог ли человек здравомыслящий рассчитывать, что они отдадут хоть одного быка из всех обещанных стад?

Далее, прошу обратить внимание, насколько неравными были силы сторон. Сто двадцать — плюс-минус дюжина — к одному… пусть даже, с некоторой натяжкой, к четырем, поскольку у Одиссея были сообщники, как именует последних мой коллега. На его стороне выступали двое слуг, не обученных ратному делу, и один родственник, едва достигший совершеннолетия. Что мешало этим благородным молодым людям заключить с Одиссеем договор, а после, усыпив его бдительность, проникнуть в его покои под покровом тьмы и коварно умертвить? Воспользовавшись единственной возможностью, которую предоставила ему Судьба, наш высокочтимый клиент Одиссей действовал сугубо в рамках самообороны, на каковом основании мы просим высокий суд о прекращении дела.