его слава, у него на глазах постепенно меняется и ветшает под воздействием времени и капризов моды. Оглянувшись назад, он видит, что современные писатели вытеснили прежних авторов его страны, любимцев читателей прежних времен. Несколько коротких эпох покрыли их прахом забвения, их добродетели приходятся по вкусу одним книжным червям. Такая же судьба, предчувствует он, ждет и его труды. Как бы ими ни восхищались в его время, сколько бы ни считали их эталоном чистоты, с годами его книги устареют и выйдут из моды, станут такими же нечитаемыми у него на родине, как надпись на египетском обелиске или рунические тексты, которые находят в пустынях Тартарии.
– Уверяю вас, – добавил я, разволновавшись, – когда я смотрю на современную библиотеку, мне хочется сесть и зарыдать подобно добряку Ксерксу, который, делая смотр своего войска, выстроенного в блестящем боевом порядке, осознал, что через сотню лет никого из этих воинов не будет в живых.
– Ах, – сказала книжица с тяжелым вздохом, – я вижу, в чем тут дело: современные писаки вытеснили всех хороших старых авторов. Полагаю, сегодня не читают ничего кроме «Аркадии» сэра Филипа Сидни, величественных трагедий Сэквилла и «Зерцала правителей» или изощренного эвфуизма несравненного Джона Лили.
– Вы опять ошибаетесь, – ответил я. – Авторы, которых вы полагаете модными, потому что они находились в обращении вместе с вами, отжили свой век. «Аркадию» сэра Филипа Сидни, бессмертие которой с таким обожанием предрекали ее почитатели[18] и которая действительно полна благородных идей, тонких образов и элегантных оборотов, нынче редко вспоминают. Сэквилл гордо ушел в небытие, и даже имя Лили, некогда услаждавшего своими сочинениями двор и ставшего притчей во языцех, едва ли кому-то сегодня известно. Целая когорта авторов, писавших и пререкавшихся в то время, точно так же исчезли вместе со своими писаниями и ссорами. Одна за другой накатили новые волны литературы и погребли их так глубоко, что только самый усердный охотник за антикварными черепками время от времени ныряет за ними и поднимает наверх какой-нибудь образчик для услады любопытных.
– Со своей стороны, – продолжал я, – я вижу в изменчивости языка мудрую предосторожность Провидения в интересах мира в целом и писателей в частности. Приведу аналогию: мы ежедневно наблюдаем, как появляются на свет, цветут, недолгое время украшают поля и обращаются во прах, освобождая место для потомков, разнообразные и прекрасные племена овощей. Не будь этого, природное изобилие вызывало бы жалобы, а не благодарность. Земля стонала бы под бременем излишней растительности, а ее поверхность превратилась бы в непроходимую чащобу. Точно так же труды гения и ученого мужа умирают, уступая дорогу новым публикациям. Язык постепенно меняется, вместе с ним увядают сочинения авторов, процветавших отведенное им время. В противном случае творческая сила гения перенасытит мир, и разум окончательно потеряется в бесконечных лабиринтах литературы. Прежде на пути чрезмерного размножения стояли естественные преграды. Сочинения приходилось переписывать от руки – процесс медлительный и трудоемкий. Их писали либо на пергаменте, который был дорог, отчего нередко ради новой рукописи приходилось стирать прежнюю, либо на хрупком и крайне недолговечном папирусе. Сочинительство было ограниченным неприбыльным ремеслом, которым в основном занимались монахи в праздности и уединении своих монастырских келий. Мы, возможно, обязаны этому обстоятельству тем, что не утопаем в интеллектуальной продукции древности, что фонтан мысли не иссяк и потоп не утащил на дно современных гениев. Однако изобретение бумаги и печатного пресса покончило с ограничениями. Они любого превратили в писателя, любому уму позволили опубликовать свои мысли и распространить их по всему думающему миру. Последствия вызывают тревогу. Ручеек литературы превратился в поток, поток – в реку, река – в море. Несколько веков назад пять-шесть сотен рукописей составляли отличную библиотеку. Что тогда можно сказать о ныне существующих библиотеках в три-четыре сотни тысяч томов, полчищах авторов, работающих в одно и то же время, и прессе, угрожающе наращивающей тиражи в два, три, четыре раза? Если только отпрысков ставшей с толь плодовитой Музы не выкосит какая-нибудь внезапная смертельная болезнь, я содрогаюсь от страха за будущее. Боюсь, одних изменений языка окажется недостаточно. Многое может сделать критика, она растет вместе с ростом литературы и напоминает одну из тех спасительных сдержек перенаселения, о которых толкуют экономисты. Поэтому умножение числа критиков – и хороших, и плохих – следует всячески поддерживать. Но, боюсь, ничего не поможет; что бы там ни говорили критики, писатели будут писать, издатели издавать, и мир будет неизбежно завален хорошими книгами. Скоро всей жизни не хватит, чтобы запомнить их имена. Уже сегодня многие сносно информированные люди читают одни только рецензии. Пройдет немного времени, и эрудированный человек превратится в ходячий каталог.
– Мой добрейший сэр, – уныло зевая прямо мне в лицо, сказала маленькая книга, – извините, что я вас перебиваю. Но вы, похоже, говорите лишь о прозе. Я хотела бы спросить о судьбе автора, наделавшего много шуму в тот момент, когда я покинула мир. Его слава считалась преходящей. Когда о нем заходила речь, ученые качали головой – он был бедным недоучкой и плутом, плохо знал латынь и совсем не знал греческий. Ему приходилось колесить по стране, незаконно охотясь на оленей. Кажется, его звали Шекспир. Я уверена, что он теперь забыт.
– Напротив, – ответил я, – именно ему литература Англии его периода обязана тем, что осталась жива дольше обычного. Время от времени появляются авторы, которые как будто опровергают изменчивость языка, потому как уходят корнями к незыблемым принципам человеческой природы. Они подобны гигантским деревьям, которые можно видеть на речном берегу, их могучие, глубокие корни проникают сквозь поверхностный слой и дотягиваются до самых недр, не позволяя потоку смыть окружающую их почву и постоянно питая окрестные растения, в том числе бесполезные сорняки. Таков случай Шекспира, преодолевшего поползновения времени, сохранившегося в современном языке и литературе и давшего жизнь многим посредственным авторам, случайно выросшим поблизости от него. Но даже он, как ни прискорбно, начал покрываться патиной, его фигуру захлестнул поток комментариев, которые подобно лианам и ползучим растениям удушают дерево, дающее им жизнь.
На этом маленький томик захлопал обложкой, захихикал и разразился неудержимым смехом, который ввиду его толщины чуть не довел его до удушья. «Ну и дела! – воскликнула книга, немного отдышавшись. – Ну и дела! Вы хотите меня убедить, что литературу целой эпохи увековечил бродячий браконьер! Неуч! Поэт! Нет, правда – поэт!» И томик снова разразился сиплым смехом.
Признаться, меня немного покоробил грубый тон, который я, однако, простил, отнеся его на счет менее учтивой эпохи. Однако я решил не сдавать позиций.
– Да, – решительно поддержал
