Читаем без скачивания Тонкая красная линия - Джеймс Джонс

Белл, выглянув между головами двух стоявших впереди солдат, вдруг зажмурил глаза, словно его ударила в лицо морская волна во время купания. Неожиданно он обнаружил, что упорно смотрит на рубашку и, словно в галлюцинации, видит ужасный двойной образ. Он стоит во весь рост в простреленной, пропитанной кровью рубашке, и он же лежит на земле, пронзенный пулей и истекающий кровью, содрав и отбросив в сторону рубашку, а где-то в недосягаемой для глаз вышине видит неясный, причудливый облик своей жены Марти: ее голова и плечи выступают на мрачном фоне листвы деревьев, она горестно смотрит вниз на два его образа. Белл несколько раз поморгал, но видение не исчезло. «О, как мне жаль! — услышал он явственно ее голос, бесконечно, беспредельно печальный. — Мне так жаль. Так жаль тебя». Это было сказано со всей присущей Марти жизненной силой. Ему отчаянно хотелось закричать: «Уходи! Ведь это неправда! Уходи! Не превращай это в правду! Не смотри на меня!» Но он не мог больше даже моргать, не то что кричать. «О, мне так жаль, — печально говорила она, — мне по-настоящему, искренне жаль». Образ Марти медленно таял в сумраке угрюмых джунглей. В ужасе, боясь увидеть что-то страшное, Белл неистово заморгал глазами. Может быть, дело в том, что сегодня он опять увидел джунгли, спустя столько времени после службы на Филиппинах?.. Два солдата еще держали в руках рубашку, смертную рубашку, и никто пока не произнес ни слова.

— Ну, так что же с ней делать? — спросил солдат, который первым ее подобрал.

Будто освобожденный от ответственности этими первыми словами, произнесенными в полной тишине, второй солдат сразу отпустил рубашку и отступил назад. Та половина влажной, грязной рубашки, которую он держал, тяжело упала к первому солдату. Тот вытянул руку, чтобы рубашка его не касалась, но продолжал ее держать.

— Мне кажется, не совсем правильно… — начал он и осекся.

— Что значит «не совсем правильно»? — спросил Куин неожиданно сердитым, почти необычно визгливым голосом. — Что тебе кажется неправильным?

Никто не ответил.

— Ведь это только рубашка, а не парень, который был в ней. Что вы хотите? Отнести ее в роту? А что там делать с ней? Похоронить? Или отдать Сторму на тряпки для чистки котлов? — Для Куина это была довольно длинная речь. Однако он, по крайней мере, вновь обрел контроль над своим голосом. Опять никто не ответил. — Оставь ее там, где нашел, — властно сказал Куин.

Не говоря ни слова, солдат повернулся и швырнул рубашку на прежнее место между корнями.

— Давайте пройдемся еще немного, — предложил кто-то.

— Да, может, узнаем, что здесь произошло.

Безмолвно (потому что никто не хотел признаться другим в такой недостойной мужчины впечатлительности) они углублялись в зеленые джунгли, словно связанные заговором молчания. В их сознании произошел какой-то перелом. А в таком состоянии действительность становится более фантастичной, чем кошмар. Каждый старался представить собственную смерть, старался вообразить путь пули, пронизывающей его легкое. Но единственное, что он мог нарисовать в своем воображении, — это смелый, героический жест, который, он сделает, умирая, остальное совершенно невозможно было представить. В то же время где-то в глубине сознания, подобно ногтю, машинально ковыряющему заскорузлую болячку, какой-то тихий голос шептал: стоит ли, в самом деле, умирать, быть убитым только для того, чтобы доказать окружающим, что ты не трус?

Молчаливо они заняли почти те же места в цепи. Непроизвольно, без видимой причины все двинулись влево, бросив на конце цепи якорь в лице Куина. И вскоре на другом, крайнем левом конце обнаружили первые брошенные, полуразвалившиеся окопы. Они вошли в джунгли метров на тридцать правее и не могли увидеть их раньше. Если бы они не нашли рубашку и не растянули беспричинно цепь влево, они, быть может, так и не обнаружили бы это место.

Позиция была, несомненно, японская. Было также ясно, что это оставленная после боя позиция. Японцы когда-то выкопали траншею вдоль края джунглей, и солдаты третьей роты подошли как раз к тому месту, где она поворачивала и, извиваясь, уходила вглубь. Бугры и холмики, канавы и ямы, которые некогда были блиндажами, окопами и брустверами, изгибались вперед и назад непрерывной линией сырой земли между стволами гигантских деревьев и подлеском и терялись в полумраке джунглей. Кругом стояла полная тишина, лишь изредка раздавался громкий птичий крик. Забыв про рубашку, солдаты в тусклом свете взбирались на бугры и рассматривали с каким-то болезненным, даже сладострастным чувством, похожим на мазохизм, то, что их вскоре ждет. За буграми, скрытая от глаз, лежала братская могила.

Достаточно было взглянуть на местность с высоты бугров, чтобы стало ясно, что позицию атаковала или контратаковала морская пехота вместе с подразделением американской дивизии (об этом свидетельствовала и найденная рубашка). Пни молодых деревьев, вырванные кусты, разрезанные лианы, воронки — все говорило о силе минометного и пулеметного огня, которому подвергалась местность перед позицией. Большинство этих свидетельств боя уже покрыла новая поросль, и приходилось их искать, но они были налицо.

Только покрытые шрамами, иссеченные пулями лесные гиганты, бесстрастно стоящие, как вросшие в землю колонны, казалось, пережили этот новый вид тропической бури без гибельных последствий.

Солдаты, как беспокойные муравьи, разошлись в стороны, рассматривая все вокруг. Теперь они занялись поисками трофеев. Но как бы жадно они ни охотились, найти что-либо было трудно. Трофейные команды уже прочесали местность частыми гребешками. Никаких предметов снаряжения, ни куска колючей проволоки, ни даже пустой японской обоймы или старого ботинка — все подобрала мусорщики вроде них. С разочарованием убедившись в этом, они, словно по общему согласию, еще не совсем избавившись от страха, обратили внимание на длинную братскую могилу.

Здесь чувство, раньше сдерживаемое, вылилось в дикую, шумную браваду. И вожаком этого стал Большой Куин. Могила тянулась метров на сорок среди густой листвы. Ее выкопали на месте бывшей японской траншеи. То ли она была очень мелкой, то ли трупы лежали не в один слой, но из рыхлой земли, насыпанной лопатами поверх трупов, там и сям торчали еще не совсем разложившиеся части тел.

Очевидно, это было не что иное, как санитарная мера, потому что над позицией висел острый запах, который постепенно усиливался по мере приближения к краю канавы. Должно быть, когда их хоронили, стояла адская вонь. Конечно, все это были японцы. Один солдат, бывший гробовщик, осмотрев зеленоватую, наполовину сжатую в кулак руку, торчащую у края могилы, высказал мнение, что трупы месячной давности.

Большой Куин подошел к краю могилы и остановился невдалеке от того места, где выступала из земли короткая и толстая нога в японском обмундировании. Еще раньше несколько солдат, в жадном стремлении все увидеть, уже неосторожно ступили на самую могилу, но медленно увязли по колено в земле, заполненной трупами. Продолжая погружаться и не чувствуя под ногами опоры, они с поразительным проворством выскочили обратно, чем вызвали громкий хохот других. Они преподали всем наглядный урок, и Куин не рискнул идти дальше.

Стоя на самом краю твердой земли, немного вспотев, с натянутой широкой улыбкой, обнажившей ослепительные крупные зубы, напоминающие клавиатуру миниатюрного пианино, он вызывающе обернулся к остальным. Его лицо, казалось, говорило, что он испытал достаточно унижений для одного дня и теперь намерен расквитаться.

— Похоже, это был здоровый парень. Наверное, на некоторых можно найти что-нибудь стоящее, что можно взять с собой, — сказал он в Биде предисловия и, нагнувшись вперед, схватил обутую ногу и попробовал покачать ее, чтобы посмотреть, прочно ли она держится, потом резко поднял ее и опустил.

Чтобы не отставать, солдат, стоявший рядом с бывшим гробовщиком, ступил вперед и схватил зеленоватую, полусжатую в кулак руку. Это был рядовой первого класса Хофф из второго взвода, крестьянский парень из Индианы. Стиснув ее, словно в рукопожатии, Хофф взялся за кисть другой рукой и, глупо улыбаясь, потянул ее, но и ему ничего не удалось добиться.

Попытки Куина и Хоффа словно послужили для остальных образцом для подражания. Все стали расходиться по краю могилы. Их охватило необычное возбуждение. Они толкали выступающие из земли части тел, били по ним прикладами, при этом безудержно сквернословили и дико гоготали.

Как раз в это время нашли первые «сувениры»: ржавый японский штык и ножны. Их обнаружил Долл. Наступив ногой на что-то твердое, он нагнулся и увидел штык. Когда нашли окровавленную рубашку, Долл держался в стороне и не сказал ни слова. Он не знал, что именно на него подействовало, но ему было нехорошо. Оп был так подавлен, что даже не стал охотиться вместе с другими за «сувенирами» у могилы. Увидев траншею, полную мертвых японцев, он почувствовал себя еще хуже, но нельзя было показывать это другим, поэтому он присоединился к ним, но его душа противилась этим поискам. Находка штыка несколько приободрила его. Если штык почистить и укоротить, подумал он, получится гораздо лучший походный нож, чем его собственный, дешевый. Почувствовав себя значительно лучше, он поднял штык, чтобы все видели, и объявил о находке.