на полную ставку. А Мигран вдобавок к тому, что выгнал из дома, еще вот это вот все на меня обрушивает.
— Серьезно врезала мужу? — Света будто бы не верит моим словам.
Впрочем немудрено, ведь моя сила не в силе… Как бы странно это ни звучало. Обычно я действую с Миграном ровно наоборот, тихо и незаметно сглаживаю конфликты, не ругаюсь, а напротив лащусь. Доластилась, блин… Припер свою выдру в мой дом, а меня — вон к чертям собачьим! Ух! Никогда в жизни я не была так зла, как теперь.
— Еще как врезала, — ворчу тихонько, чтобы не услышали остальные пассажиры, коих полон троллейбус. — И еще бы врезала! Вот так ему…
С этими словами поднимаю кулак и трясу им в воздухе.
— Прибить его мало за все! — подвожу итог.
— Ух ты, какой грозный хомячок, — хихикает подруга.
А мне становится обидно.
— Ты вправду считаешь меня грозным хомяком?
— Шучу-шучу, — качает она головой. — Тигрица ты моя бешеная…
Именно тигрицей я себя и чувствую.
Почти всю дорогу до работы.
Однако, чем ближе мы подъезжаем к отелю, тем гаже мне делается и тем сильнее я трушу.
Что могло понадобиться от меня Ренату Алексеевичу? Меня ведь заменили вчера.
В общем, когда мы со Светой выходим на нужной остановке, я уже никакая не тигрица, а скорее напуганный зайка. Даже не грозный хомяк! Все как обычно.
Мы со Светой проходим в здание через черный вход, идем прямиком в раздевалку, чтобы переодеться и быстренько юркнуть на кухню ресторана при гостинице.
Однако меня тормозят уже в коридоре.
Наш су-шеф Константин возвышается надо мной каланчой и твердит:
— Ульяна, срочно к директору.
— Да что случилось-то? — пытаюсь выспросить.
— Ты вправду думаешь, он мне докладывает, что у него там стряслось? — разводит худыми и очень длинными руками Константин. — Я не спрашиваю причин тех или иных действий руководства. Мое дело донести приказы до персонала. Иди к директору!
— Ух… — шумно вздыхаю.
На ходу стягиваю с себя шапку, куртку. Сую верхнюю одежду в свой шкафчик в раздевалке. Кое-как поправляю примятую шапкой прическу и спешу в кабинет директора, который располагается на первом этаже в административном крыле.
Чувствую, как ухает сердце, когда подхожу к нужной двери. Если бы я была гипертоником, у меня бы сейчас наверняка и давление повысилось от нервов.
Блуждаю взглядом по золотой табличке: «Директор ресторана „Сапфир“, Ренат Алексеевич Азимов».
Наконец стучу в дверь. Тихонько так, нерешительно.
Слышу грозное:
— Войдите.
Берусь за металлическую ручку и замираю, поглаживая гладкую поверхность.
Ух, чую, сейчас начнется…
Со вздохом открываю дверь и захожу.
Первое, что бросается в глаза в просторном кабинете Рената Алексеевича — это фонарь. Не тот, что светит, а тот, что украшает его левый глаз.
Не знаю, как у меня так получается, ведь понятно же, что нужно сделать вид, что я не вижу никакого синяка, но я позорно охаю:
— Как же вас так…
Если что-то и могло триггернуть директора сильнее моих слов, так разве что если бы я ткнула в него пальцем и рассмеялась.
— Она еще и удивляется, — цедит он, злобно на меня зыркнув.
Мне делается не по себе.
Всегда такой вежливый и обходительный, сегодня Ренат Алексеевич выглядит взбешенным. Черные волосы чуть взлохмачены, кустистые брови сведены у переносицы. Он вроде бы сидит, но при этом будто возвышается надо мной, страшный в своем гневе.
— Объясните мне, что вчера произошло? — спрашивает он.
При этом так морщит нос, что мне кажется, будто он унюхал какую-то гадость. Тухлые яйца, например, или трехгодовалый борщ, который в кастрюле превратился в рассадник дружественных цивилизаций.
— Так ничего ж не произошло, — тихо блею. — Я всего лишь обменялась сменами с Ксю…
— Молчать! — резко восклицает Ренат Алексеевич, стучит ладонью по столу.
При этом одаривает меня таким взглядом, будто я — причина всех его личных несчастий.
— Ишь ты, ничего у нее не произошло. У нее-то может и не произошло, а вот у других…
Он так это произносит, что для меня становится очевидно — в ресторане случилось нечто эдакое, связанное со мной. И за это нечто меня сейчас уволят.
Вот возьмут и уволят!
Стоит мне об этом подумать, как Ренат Алексеевич начинает вещать с неизбежностью несущейся с гор лавины:
— Скажу сразу, мне проблемные сотрудники в коллективе не нужны. Все ваши семейные обстоятельства вы должны решать за пределами ресторана и не в рабочее время. Поэтому у меня нет выбора, кроме как уволить…
— Да что ж такая невезуха в жизни! — не удерживаюсь от восклицания я.
Всегда спокойная, рассудительная, в этот момент я готова впасть в самую банальную истерику. Не знаю, что тому причиной — мой развод, отсутствие перспектив или беременность, но меня словно прорывает. Как по команде на глаза наворачиваются слезы.
— Я ничем не заслужила, — развожу руками. — Чтобы так одновременно все…
— Что происходит? — Ренат Алексеевич снова хмурит брови.
Даже подается вперед, будто ему вправду любопытно, что же у меня случилось. Хотя это вряд ли, ведь если бы в нем была хоть капля сочувствия ко мне, не увольнял бы вот так без причины. Подумаешь, сменами поменялась, посмела отпроситься по семейным обстоятельствам. Какой ужасный проступок!
Однако меня все же прорывает на никому не нужные откровенности.
— Я с мужем развожусь! — выкрикиваю с обидой.
Будто в моем разводе Ренат Алексеевич виноват.
И…
Происходит натуральное чудо.
Как только это говорю, лицо шефа буквально преображается.
— Ульяночка, вы вправду разводитесь?
Надо же, я снова для него Ульяночка. Так и хочется спросить, в порядке ли он вообще или у него биполярочка разыгралась.
Ренат Алексеевич тем временем продолжает:
— А я уж было подумал… Впрочем, неважно. Развод — это же прекрасно, он ведь открывает массу новых перспектив.
Сказать, что я удивлена его фразе, — ничего не сказать.
Я буквально шокирована!
Как можно сказать беременной матери троих детей, что развод — это прекрасно и что он открывает новые перспективы? Манала я, знаете ли, такие перспективы!
Впрочем, Ренату Алексеевичу ведь неизвестно, что я беременна.
Он мило мне улыбается, будто только что сказал совсем не гадость.
Я узнаю эту его улыбку, он улыбался мне так не одну дюжину раз за последние недели.
Я бы даже, может, решила, что он так флиртует, если бы на столе у господина директора не стояло фотографии в золоченой рамочке. А на фото том он в обнимку со сногсшибательной блондинкой лет двадцати пяти. Еще один любитель малолеток, хотя сам сорок плюс. Фу!
Не конкурентка я больше молодым девушкам, не конкурентка…
