— Солли, Солли! — Я крепче прижимаю мальчика к груди. — Вряд ли. Мне жаль, мне так жаль. Но пошли-ка домой, ты промок насквозь. Тетя Молли дома, да?
— Да, она с Грейс, я и убежал сюда.
— И часто ты сюда сбегаешь?
Его сотрясает дрожь.
— Мне не разрешают уходить далеко от сада, ну и что? Иногда я прихожу сюда, поискать маму. Может, когда-нибудь море отдаст ее…
Надо бы позвонить, позвать на помощь, но сигнал здесь, конечно, не ловится. Я смотрю вверх, на край обрыва, на поросшие травой кручи, холодные серые камни, на которые низвергается водопад.
На мгновение мне кажется, что я снова вижу ту женщину в капюшоне, Тришу, загадочную уборщицу, она пристально смотрит вниз, ссутулилась, обремененная чем-то и злая, испуганное лицо побелело… но нет. Я ее не вижу. Здесь нет никого, кто помог бы нам.
Мы начинаем долгое восхождение к Батшебе — должно быть, мальчик пришел этой дорогой. Соломон под конец так устает, что дальше я его уже тащу. Случайная встреча с Сэмом Беренсоном была бы сейчас очень кстати, но приходится справляться самой, нести ребенка, которого я спасла из моря. Спасла ли? И что он там делал? Неужели и впрямь хотел утопиться?
От этой мысли меня пробирает холод. Но я понимаю — такое вполне возможно.
Риман и Янг, Нью-Йорк, 2017 г…Утраты у детей в возрасте старше пяти лет связаны с суицидальными мыслями…
Наконец мы у входной двери Балду. Вон машина Молли — значит, она тут. Неужели они не волнуются за Соломона? Неужели вот так просто отпустили его гулять одного?
Дверь на старинных петлях распахивается. Дом обступает меня, Соломон сползает у меня с рук, он почти спит, этот драгоценный мальчик.
Вокруг странная, гнетущая тишина. Она скроена из той же субстанции, что и запах в холле, — душок старых, никому не нужных вещей, брошенных на чердаке или в подвале, легкий аромат когда-то надушенных шубок, теперь проеденных молью, гнилостный дух деревянных бочонков с бренди. Или еще что-нибудь.
Соломон отпихивает меня:
— Я весь мокрый. Хочу сухое…
— Обязательно.
Соломон пристально смотрит на что-то через весь холл. На подвальную дверцу. Очень маленькую, как для карликов, и плотно закрытую.
— Она там, внизу, — шепчет Соломон. — Она всегда внизу.
— Соломон! Где ты был?
Обернувшись, я вижу Молли — она выбегает из кухни. Смотрит не отрываясь на племянника, потом на меня:
— Что с ним произошло?
— Я спускалась к заливу. И нашла его там — он…
— Боже мой, Солли! — Молли не дает мне закончить. Она качает головой, сердито, негодующе. — Соломон, милый, прекращай это. — Поворачивается ко мне: — Он всегда так делает — говорит, что идет погонять мяч, а сам спускается к заливу, пошлепать по воде. Ну иди же, иди сюда. — Она берет его за руку. — Ты насквозь промок.
Проходя мимо, Молли одаривает меня тяжелым взглядом, недвусмысленно говорящим, что я во всем виновата — это ведь я нашла его, а ему лишь семь лет, и от меня ждут, что я во всем разберусь, а если нет, то что я вообще тут делаю.
— Тебе нужно помыться и переодеться. Посмотри на себя!
Молли тащит племянника за руку вверх по лестнице.
Я остаюсь в холле одна. Соломон не единственный, кому нужно вымыться и переодеться, но с этим я ничего не могу поделать. Что теперь? Уехать?
Я иду на кухню, отмываю грязь с лица и рук, стараюсь обсушиться бумажными полотенцами. С переодеванием придется подождать. Я смотрю в окно, пытаясь разобраться, что же я видела; потом выхожу в холл и изучаю низенькую дубовую дверь, которая ведет в подвал.
Устоять невозможно, про эту дверь слишком часто говорят, да и Соломона она, похоже, пугает, будто дверца эта — часть его горя. Я тяну, потом толкаю — раз, другой. Дверь надежно заперта, но у меня есть ключи. Интересно, повесил ли Малколм ключ от нее на связку, которую выдал мне? Эта минута ничуть не хуже любой другой. Молли и Соломон наверху. Грейс, наверное, у себя, делает домашнее задание.
Я быстро пробую ключи. Ни один не подходит.
Досада нарастает. Если Малколм Тьяк вознамерился что-то от меня скрыть, то я хочу знать, что еще он скрывает. Пробую последний ключ.
И тут меня останавливает девчачий голосок:
— Я все расскажу папе.
12
С ощущением, что совершаю нечто постыдное или даже ужасное, я оборачиваюсь. У подножия лестницы стоит Грейс Тьяк. Опрятная и очень официальная в своей сине-белой школьной форме.
— И давно ты здесь, Грейс?
— Да. Наблюдаю за вами.
— Наблюдаешь за мной?
— Давно, и все видела. Видела, чем вы тут занимались.
— Но… я просто хотела подобрать ключ. — Какая нелепость. Я чувствую себя малолетней преступницей, которую прижал к стенке взрослый обвинитель, десятилетняя умница Грейс Тьяк. — Я хочу открыть дверь подвала.
— Я все расскажу отцу.
Напоминаю себе, что разговариваю с ребенком.
— Расскажи! Все в порядке, это твой отец дал мне все эти ключи. Только от подвала ключа нет, а я хочу туда заглянуть. — Я говорю напористо, уверенно, не хватает еще позволить, чтобы кто-то помыкал мною. — А почему, Грейс, я не слышала, как ты спускаешься?
— Я была не наверху, а в зимнем саду и все слышала. Соломон снова убежал к заливу, да?
— Да. Я нашла его, он был… очень грустный.
Грейс пожимает плечами:
— Он все время туда бегает, воображает, будто найдет там однажды маму. Он вообще понимает, что она умерла? Даже не знаю.
— Но…
— Я знаю, что она умерла, умерла и не возродится, не волнуйтесь. Остальные только все какие-то странные.
— Все образуется, Грейс, и тогда все изменится. Все образуется, вот увидишь.
Грейс хмурится.
— Да нормально. Но все как с ума посходили.
Я пристально смотрю на нее, она продолжает:
— Зачем вам понадобилось в подвал?
— Я хочу понять этот дом. Понять, в каких условиях ты живешь, понять, что здесь происходило. Это часть моей работы.
— Но нам нельзя спускаться в подвал, поэтому он и заперт.
— А почему его никогда не отпирают?
— Ступеньки крутые, а внизу очень влажно, это опасно. Папа говорит, что там пробирает до костей.
Грейс затихает. Окидывает взглядом холл, ищет что-то — на потолке, в высоких углах, что-то, чего я не вижу.
Я должна действовать на опережение, надо пользоваться моментом. Грейс в Балду практически одна — брат и тетка заняты, отца нет дома. Психология процентов на восемьдесят — это разговор: выстроить диалог, наблюдать. А я этого еще не сделала — не разговаривала с девочкой как профессиональный психолог.
— Грейс, не хочешь поговорить по-настоящему?
— О чем?
— О важном. Мы же еще не разговаривали как следует, верно?
— Вроде нет… — Девочка одаривает меня оценивающим взглядом. — Но это будет короткий разговор.
— Почему?
— Они все скоро вернутся. Все взрослые. И будут выпивать. — Она шумно вздыхает. — А я выпивать не буду никогда. Почему взрослые не могут пить просто воду, как нормальные люди?
Довольно пылкая речь для сдержанной тихони, еще один намек на то, что надо ловить момент.
— Тогда предлагаю не терять времени.
Грейс смотрит на меня настороженно, однако в голосе я улавливаю надежду, когда она спрашивает:
— А это правда поможет?
— Да. Думаю, поможет.
Грейс вздыхает, с неохотой кивает:
— Давайте, только не очень долго. Я не согласилась беседовать с той жуткой полицейской. Детектив-констебль чего-то там. Кёртис.
— Согласна. Час максимум.
Девочка сверлит меня взглядом.
— Полчаса. Максимум.
— Договорились. Поговорить можно у тебя в комнате. В любом месте, где тебе комфортно.
Грейс соглашается и отворачивается, и я впервые смотрю на нее глазами профессионала, пытаясь восстановить в памяти все, чему меня учили. В воображаемой левой руке у меня “Разговор с ребенком” Джулии Пим, четвертое издание, захватанная старая книга, которая была у меня в Бедламе, исписанная триллионом заметок, улепленная стикерами, а в реальной правой руке я держу телефон: камера, записная книжка, поисковик.
