сливки. А она? Не хочет! Нельзя – пищит – растолстею! Я и умоляла, и просила, и что?! Месяц покормила она Аю еле-еле, и молоко грудное пропало. Ещё и тестю нажаловалась в письме, что я, злыдня, обижаю её! Бессовестная! Я её, видите ли, обидела! Чем?! Беременную приняла, пока ты служил, – вот чего ей бы рядом с мужем и матерью не остаться? Нет же, Зойка от дочки избавилась, мне пузатую под бок подослала! Дурные, слов нет. Они бездельнице смеси в банках дорогущие из-за границы коробками выписывали через родственников-немцев. Химией дитя пичкали. Не дал Бог ума идиотам!
Брат закурил следующую сигарету. Табачный дым защекотал Любе нос.
– Значит, Ая ближе к лету приедет? Или с началом июня? На всё лето или пару месяцев? – опять настояла школьница на более чётком ответе.
– Да не знаю я! – огрызнулся Александр. – Чего пристала?!
– Так она же у нас, здесь, на Солнечном, опять гостить будет, – подбирала слова десятиклассница, стушевавшись под его возмущённым взором. – Вот и спрашиваю.
– Как приедет, так и приедет, – чуть более спокойно ответил старший сын. – Главное, с Эллой Владимировной договориться, а то у неё губа не дура!
Имя-отчество первой жены Шурик произносил с сарказмом, подчёркивая им надменную натуру бывшей пассии. Сама Люба до сих пор не разобралась, как относиться к бывшей невестке, потому что запомнила её по-своему, а оценку поведению молодой женщины могла дать только ту, что распространяла Александра Григорьевна.
Элла Георгиева запомнилась пятилетней Любе стройной элегантной брюнеткой с безупречным вкусом и задумчивым взглядом. Девушка почти не выходила из своей комнаты (она же комната брата), когда жила на Солнечном, а если появлялась за общим столом, то едва говорила и мало ела.
Мать запрещала маленькой Любе заходить в гости к невестке, хотя девочке очень этого хотелось. Там, где обитала Элла, всё было иначе. По-другому пахло: в воздухе витал лёгкий утончённый аромат из свежести и парфюма. По-другому выглядела комната: вроде, дом тот же, а чистота совсем не схожая – с лёгким налётом аристократизма. На одном из подоконников стояло несколько пухлых косметичек, доверху наполненных бигудями, кремами, кисточками, помадами, румянами, палетками и другими невиданными аксессуарами незнакомого дивного женского мира. Тут же красовалось расписное настольное зеркало, несколько расчёсок и дорогой заграничный фен. Чудной склад Любу манил и притягивал пуще кондитерской, но Элла относилась к малютке-золовке холодно и трогать свои сокровища не разрешала.
Школьница не могла припомнить ни одного худого слова от невестки в свой адрес, только прохладно-отстранённое отношение, будто к чужой. Однажды малолетняя тихоня не утерпела, зашла без спроса к Элле, когда та ушла из дома по делам, и взяла из косметички один из бигудей. Поспеловой нравились его розовый цвет и форма: в раскрытом виде штучка напоминала торшер. Люба влепила вещь в своей комнате под столом, где обосновала домик для кукол, в качестве детали игрушечного интерьера. Невестка пожаловалась свекрови, и кроху крепко наругали. В чём была тогда её вина и почему красавица-Элла ни в какую не принимала её, старшеклассница до сих пор так и не поняла.
– … и рад приезду внучки, и не рад… – Донеслись до Любы сквозь думы ворчливые рассуждения злившейся мамы. – Приедет, насмотрится, поест-попьёт, а потом к Элле да бабке с дедом уедет нас помоями обливать. Судить от безделья будут, какие мы грязнули и деревенщины. Я помню, как Элла в письмах к матери меня «консервным заводом» обзывала! Я – «консервный завод»!!! Подлая! Привыкла за папкой-генералом сидеть сложа руки, палец о палец не ударит, чтобы потрудиться, всё готовое! Пожила бы она со своей мамашкой мою жизнь, чистюля, не то что засралась, а и усралась бы!!!.. Зойка-чистоплюйка с мужем-генералом как сыр в масле прокаталась! Ни дня не работала и дочек-тунеядок воспитала! Кому они такие нужны, а?!
– Что ленивая, это да, – согласился брат. Люба заметила, что за время посиделок Шурик выкурил почти всю пачку. – Из-за неё, дуры, я со службы уволился и по военной карьере вверх не пошёл. Щас бы майором был! В военном общежитии жить не захотела, скучно… Работать не работала, пьянки-гулянки подавай. Купил как-то две шоколадки, ей и дочке. Принёс. Она быстро Аю спать уложила и сама обе шоколадки заточила…
– Потому что эгоистка, любить никого не умеет! – тут же встряла со своими пятью копейками хозяйка. – Знаешь, Шурик, как она Любу обижала? Дочь просит крылышко куриное, а его Элла уже забрала. Сидит жрёт, видит, что ребёнок плачет, а никакой жалости нет! До конца крыло схомячила в одну рожу! Помнишь, доченька?
– Нет, – произнесла старшеклассница, чем тут же разочаровала товарного кассира.
– Ну это потому что маленькая совсем была! – нашлась женщина. – А помнишь, сынок, как Элла в одном из писем настрочила, что я только зла желаю тебе, сыну родному? Что хребет пополам хочу переломать? Только гадости и писала! Что в душе, то и на уме… Нутро её гнилое фашистское!
– Мам? – подала голос дочь.
– Что, милая? – елейно отозвалась та.
– А ты зачем её личные письма открывала и читала? Некрасиво же.
Александра Григорьевна нахмурилась, посуровела. Подавшись вперёд, она упёрлась массивной грудью в стол и, сверля Любу гневным взглядом, басом рыкнула:
– Потому что я мать!!! Имею право! Я вас защищала!!! Тебя, дитя неразумное, и брата твоего! Если бы я вас от неё не уберегла, знаешь, что бы было?!
– Что? – неуверенно проговорила Люба, испытывая ужас от материнского давления.
– Со свету бы сжила обоих!!! Тебя в дурдом бы отправила, Шурика споила, а сама бы с любовниками жила припеваючи! Ненавидела Элла нас всех, ненавидела, поняла?! Сколько можно повторять дурьей твоей башке? Она на дом наш добротный зарилась! Доверчивая ты и глупая, потому что ребёнок. А вот я её сразу раскусила…
– Я со стола уберу? – тихоня осторожно вставила в свирепый монолог своё слово. – А то засохшие тарелки тяжело отмыть.
– Убирай. – Хозяйка остыла и продолжила расписывать сыну, как ловила невестку на изменах.
Прибравшись, девочка тихо ушла читать книгу под сенью огромного ореха, а следом за ней незаметно ушёл работать на огород Василий Михайлович. Какую позицию по отношению к первой невестке занимал отец, Люба не знала, потому что он по этому вопросу крайне мало высказывался.
Из открытого входа в гостиную эхом неслись отголоски злопамятных разговоров. Школьница припомнила, как через эту же дверь зимой выходили по нужде Имир с Коробкиным, да ностальгически улыбнулась.
Люба привыкла, что к бурному обсуждению личности Эллы, её материнской роли, старших Георгиевых мама любила возвращаться снова и снова, дай только повод. Женщина замолчит
