И мне стало смешно. Варита и Элен никогда не видели упокоения трупа, и следили за процессом с оторопью на лице, но реакция на то, что здесь он — Вилли-не-дают поразило их больше, чем зрелище распыленного тела.
Я встала с места и тихонько шепнула стоящему рядом Нольду:
— А Парис не приедет?
— Не приедет. Сигаретницу не потеряла, все сейчас с собой?
— Да.
— Тогда поехали. Ян?
— Да, у меня прикрытия нет, на дежурстве должен быть в другом месте, я еду. Троицу и раненую до «Науки» доброшу.
Нольд кивнул:
— Вилли, тебе останется грязная работа: поможешь все убрать и отмыть. И задание более важное — будешь с Варитой, здесь или забери куда-нибудь, девушке одной оставаться нельзя.
Тот кивнул:
— Сделаю! Надо мне уже учиться водить, а то опять опоздал…
* * *
— Я сяду назад.
— Я бы тебя в багажнике лучше вез, чем вообще в салон садить… — Нольд мучительно сморщился, сев на свое место за руль так, будто его сиденье было изгажено. — Как приедем, все выбрасывай. Я тебя обнимал, не удержался, поэтому в мусор — и моя одежда, и твоя, и машину потом сожгу на пустыре, когда можно будет больше не катать эту тварь.
— Валери на самом деле тварь, или ты так пар спускаешь? Ян мне рассказал немного о восприятии подневольных женщин…
Нольд завел мотор и глянул на меня через зеркало заднего вида:
— Даже обсуждать не хочу…
— Я испортила тебе вечер? В смысле твоих целей?
— Разберусь. Ты жива, и это главное.
Машину Нольд оставил за квартал от дома, довел меня так тихо, как только позволил не слишком поздний вечер и освещение. Прошли через крышу, спустились, и он попросил:
— Не зажигай нигде свет, только в ванной, я пока двери в комнаты позакрываю.
С каким удовольствием и облегчением смыла все, что пережила. Помощь Троицы держалась недолго, не ходить же потом с сырыми бинтами. Подставила порезы под теплые струи и смотрела, как вода льется по желобкам рассечения. Смотреть на повреждения собственного тела было не страшно, но странно. Еще до мяса, но затянуто все как водонепроницаемой пленкой.
Все вещи оставила кучей на полу. Вышла в полотенце и уступила Нольду ванну. Он не железный, ему тоже от всего бы отмыться — как от брезгливости к Валери, так и от страха за меня… безумный день. И отдельно во всей канве открытие, что две ярые Инквизорки, лучшие выпускницы своих направлений, собирались не выдавать никому некромантку.
Глава десятая
«Никуда не ходи».
В спальне прямо на двери висел лист, закрепленный полоской пластыря, и я с любопытством поняла, что впервые вижу почерк Нольда. Такой своеобразный — с округлыми гласными и угловатыми согласными, наглядное сочетание двух натур, жесткой и мягкой. Я не графолог, эти знания от меня далеки, но так подумалось.
Проспала я долго и так крепко, что не слышала ни шороха — когда он ушел? Телефон без сообщений, стоит на беззвучном, сигаретница на зарядке. В холодильнике запас еды маленький, не закупались ни он, ни я в последнее время.
— И трусы были последние…
Обшарила весь запас в ящике и на полке — из белья один бронебойный бюстгальтер, который мне Вилли подобрал. Жилет, а не лифчик. Руки за ночь серьезно зажили — одни следы на коже, и все. Самую каплю еще чесалось, будто по поверхности гусеница ползла, но я перестала обращать на регенерат внимание. Вместо завтрака напилась воды и ушла к Нольду в зал, за его стол.
Раз никуда не ходить, буду послушной и проведу в квартире столько времени, сколько нужно. Полистала книги, заглянула в бумаги, и задалась вопросом — зачем он так тщательно изучал все, что касалось человеческого тела? И тут же себе ответила, найдя самое очевидное объяснение — чтобы уметь обуздывать зверя. Искал в физических механизмах ключ к совладанию с природой. А еще… Нольд хотел детей.
Через час любопытства, нашла целую тетрадь записей о мужском бесплодии и причинах нарушения репродуктивной функции. Попытавшись разобраться в медицинских листах, поняла одно — сперматазоиды нежизнеспособны, и это не лечится. Нольд рискнул обратиться к врачу, судя по датам внизу, пять лет назад. Именно тогда у него была Регина и были надежды на все нормальное, как у людей, — на любовь, на человеческую близость и на семью. Порушилось… и зверя не усмирил, и любимая сбежала.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Меня кольнуло сочувствие и нереальность этой надежды… Невозможность быть матерью принимала как данность и только посмеивалась над предрассудками, которыми люди всерьез болели — некромантки доказывали свою черную сущность тем, что не могли дать жизнь. Ибо мертвое не способно родить живое. А Нольд хотел детей. Кровных. Своих. Но был обречен природой, как и я.
Нольд вскользь коснулся темы, когда просвещал, — в отличие от нас, блюющих в присутствие противоположного пола, его род отвращением не страдал. Мужчины и женщины не реагировали друг на друга потому что чуяли родню нутром и не скрещивались, даже если были очень и очень дальними ветками. Нарушения случались, и был раз, когда вычислили пару полузверей, — женщине ничего не было, а мужчину казнили за инцест. Называется страшно, но он и она приехали с разных концов континента, и общая мать у них была поколений десять назад.
Мужчинам усыновлять или удочерять детей нельзя под страхом казни. Не потому, что они сделают что-то ужасное, а потому что это не в их природе — любить, воспитывать, растить. Другой функционал — служение и добыча. А святая роль родительства священна и позволена исключительно женщинам. Сакральное право избранных.
Я спрятала тетрадь туда же, где и нашла. Посидела еще в кресле, думая о Нольде, и утешала свое сострадание тем, что он, хотя бы нашел меня. Полной семьи нет и не будет, но половина сбывшейся мечты — разве не счастье? Я — счастлива… а он навсегда похоронит надежду быть отцом, потому что два бесплодия, это не минус на минус, это двести процентов гарантии.
К середине дня на телефон пришли сообщения-отчеты: Хану допрашивал незнакомец в больнице, пытаясь выяснить, насколько она была близка с «братом» и не рассказывал ли он ей что-то необычное. Некромантка достойно сыграла роль дурехи, которая ни во что не лезла с расспросами.
Констант загремел в Инквиз, вел себя до истерики ужасно и даже предпринял попытку к бегству. Нольд пересказал нам, что, когда с ним разговаривал, посоветовал отпустить тормоза — естественное поведение пленника в сто раз лучше попытки кого-то сыграть. Я, подумав о некроманте, отметила про себя, что трусливых людей, способных на мужественные поступки, уважаю еще больше чем чистых храбрецов. Это какую же решимость нужно было приобрести пухлому и ущербному Константу, чтобы стать таким героем? Он всю жизнь — беглец и жертва, а здесь ринулся в бой… неужели и, правда, мир некромантов меняется? Устои пошатнулись, и тот же Фортен неспроста взял под крыло стольких — это значит, что с революцией в голове уже десятки сородичей! Не могла представить, еще десять лет назад, что хоть один бы согласился отступиться от правил — немыслимо!
От Нольда к четырем часам прилетела только одно: «четверг». Он выяснил у сектантки дату. И практически через минуту от Париса: «Плакаты в печати» — это уже по заданию с облавой.
Знака должно быть два: ущербная луна, рожками направо, и галочка «летящая птица», что пересекала ее. Предупреждение о большой опасности! Валери далеко не первая, кто устраивала в больших или маленьких городах дни охоты, практика старая, хоть и не частая. Некроманты знак хорошо знали.
Самое паршивое, что по идее вся верхушка Инквиза должна знать о планируемой операции — это бюрократия, это согласование трат ресурсов, вызов рядовых сотрудников из отпусков и отгулов, предупреждение полиции и прочее — а все держалось в тайне. Что-то Валери наплела в уши вышестоящим, что информация не попала даже к Нольду, он из другого подразделения, но зачем? Какой подвох? Какую особую гадость сектантка задумала, кроме поимки дочери Морса?
