Пусть говорят теперь, что без внешнего чувственного раздражения возможна хоть на миг психическая деятельность и ее выражение — мышечное движение».
Нужно ли писать, что «Рефлексы головного мозга» были приняты Мечниковым с восторгом и энтузиазмом. Дарвин и Сеченов были истинными учителями молодого естествоиспытателя, живым примером мужественного служения науке. Илья Ильич сам признавал это влияние Сеченова на формирование своего научного мировоззрения: «Я чувствовал на себе некоторый отпечаток его личности».
Попытка ввести физиологические основы в психологические процессы и поделиться своими мыслями с широкой читающей публикой привела Ивана Михайловича не к спору с каким-либо другим ученым, не согласным с новой теорией, а к конфликту с правящей олигархией в России. Сеченов бросил вызов всем тем, кто без суда и следствия держал Чернышевского в Петропавловской крепости, а затем сослал его на каторгу, тем, кто в ответ на волнения студентов, закрывал университеты, кто душил все передовое и мыслящее в огромной и обездоленной стране.
«Из-за этой книги, — писал впоследствии Сеченов, — меня произвели в ненамеренного проводника распущенных нравов и в философа нигилизма».
Прекрасный этюд о работе человеческого мозга был объявлен сочинением, имеющим целью развращение нравов. Министр внутренних дел Валуев требовал предать автора суду. Однако, несмотря на гонения, идеи Сеченова вошли в плоть и кровь молодого поколения.
Правящие круги возбудили судебное преследование против автора «Рефлексов головного мозга». Несколько лет Сеченов находился под угрозой ареста. И все же, когда его спросили, какого адвоката он думает привлечь для своей защиты на суде, он ответил:
— Зачем мне адвокат? Я возьму с собой в суд лягушку и проделаю перед судьями все свои опыты: пускай тогда прокурор опровергает меня!
В Сорренто у Сеченова
Сеченов жил в Сорренто в то время, когда Мечников и Ковалевский буквально рядом ловили морских зверюшек на берегу Неаполитанского залива. Как было не попытаться встретиться с ним!
Но как ни с того ни с сего явиться к незнакомому человеку?
По природе застенчивый, Илья Ильич боялся идти к Сеченову еще потому, что тот был физиолог нового, физико-химического направления, а он, всецело поглощенный историей развития животных, был не очень силен в физике и химии. Его товарищ, Александр Ковалевский, тоже был робок. Так и не поехали бы молодые люди, но выручила храбрость третьего компаньона — русского зоолога Стуарта, который взял на себя инициативу организации поездки.
В последнюю минуту к молодым людям присоединился академик Ф. В. Овсянников.
Парусник плыл по Неаполитанскому заливу. Илья Ильич забился в уголок и прикрыл глаза платком: слишком ярко светило солнце, а его слабые глаза были утомлены непрерывным микроскопированием. Вот и берег Сорренто. Друзья выбрались на сушу и двинулись в гору по дороге, с обеих сторон усаженной величественными лаврами, апельсиновыми и лимонными деревьями.
Как-то примет Сеченов?
Встреча с Иваном Михайловичем Сеченовым оказалась не такой, какой ее рисовал себе Мечников. Ласково, просто, без излишних любезностей принял Сеченов молодых русских людей. Илью Ильича поразила необычная — такую запомнишь навсегда — наружность знаменитого ученого. На широком, некрасивом, со следами оспин, очень смуглом лице несколько сглаженного монгольского типа блестели глаза необыкновенной красоты. В них выражался глубокий ум и особенная проницательность, соединенная с необыкновенной добротой.
Разговор с соотечественниками сразу принял деловой, научный характер. Сеченова интересовали самые острые проблемы науки того времени. Иван Михайлович посвятил гостей в результаты своих последних работ по физиологии нервных центров.
Быстро пронеслись часы. Настало время прощания. Очарованные новым знакомством, Ковалевский и Мечников покидали Сеченова, единодушно признав в нем учителя.
Илья Ильич испытывал некоторое огорчение от того, что ему не пришлось побеседовать с Сеченовым с глазу на глаз и высказать некоторые свои сокровенные мысли.
На следующий день Илья Ильич снова пошел к Сеченову, но на этот раз один, чтобы поделиться с ним своими идеями об исследованиях по сравнительной эмбриологии низших организмов — отрасли биологической науки, тогда только зарождавшейся благодаря трудам Мечникова, Ковалевского и других.
Отношение Сеченова к молодому ученому было, как и в первую встречу, товарищеским и доброжелательным. Еще ближе стал Илье Ильичу старший друг Иван Михайлович Сеченов.
Отец русской физиологии, как позже называли Сеченова, также запомнил первую встречу с молодыми, пламенными служителями науки.
«Помню, как теперь, из жизни в Сорренто, — писал Иван Михайлович, — апельсиновый сад вокруг домика, в котором мы жили, и его террасу, на которой в один прекрасный день два очень молодых человека пришли познакомиться с нами. Это были будущая гордость России — Илья Ильич Мечников и Александр Онуфриевич Ковалевский».
Так началась многолетняя дружба Ивана Михайловича Сеченова с Ильей Ильичом Мечниковым.
Глава пятая
У ИСТОКОВ ЖИЗНИ
Теория зародышевых пластов
Александр Ковалевский принес в науку о жизни свое замечательное исследование о развитии ланцетника, перебросил крепкий мост между позвоночными и беспозвоночными животными. Открытие это было равносильно выигранному крупнейшему сражению между противостоящими друг другу враждебными лагерями материалистов и идеалистов в биологии. Но одно сражение не приносит окончательной победы. Враги дарвинизма не думали складывать оружия. Один из таких противников дарвинизма, немецкий ученый Вейсман, еще в 1864 году на Гиссенском съезде естествоиспытателей и врачей сделал доклад о развитии насекомых (мух и комаров). Приехавший на съезд в Гиссен с острова Гельголанд Мечников впервые в своей жизни присутствовал на международном собрании ученых. Он слушал тогда антидарвинистские утверждения Вейсмана о том, что насекомые, вопреки всем законам, по которым развиваются другие живые существа, имеют свои, отличные от всех пути развития.
Теория Дарвина, утверждали Вейсман и его единомышленники, не распространяется на насекомых, у зародышей мух и комаров отсутствуют общие для всех животных зародышевые пласты. Что же это за эволюционная теория, если целый тип животных — насекомые — развивается не по общим дарвиновским законам? Антидарвинисты как знамя подняли «открытия» Вейсмана. Нужно было защитить дарвинизм, разбить его очередных противников. За эту работу и взялись Мечников и его друг Ковалевский.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
