Меж тем в просторном среднем нефе костела Пршемысл подходит к королю Вацлаву. Поднимает его с пола. Теряя сознание, заключает в объятия и изо всех сил прижимает к сердцу, которое готово выскочить из груди несчастного.
Когда торжество приближалось к концу, кузнецкий сынок Якоубек спросил, когда же нового короля посадят на каменный стол и когда ему покажут башмаки Пахаря и его суму.
— Милок, — произнес в ответ сосед, с трудом высвобождая для себя место, — теперь уж не так, как прежде, теперь уже иные обычаи в ходу.
Наверное, он хотел прибавить еще кое-что, но поток стремительно двигавшихся людей подхватил его и понес по направлению к домам каноников. Он размахивал руками, вопил, кричал, но в царившем вокруг шуме и гаме ничего уже нельзя было разобрать.
ВОР
Приблизительно на третьем году самостоятельного правления Вацлава Петр жил в Мликоедах. Не знал, куда девать себя от скуки, так что нет ничего странного в том, что взяла его тоска по старому своему дому у Тьшского храма. Собрался он дать деру. Уж выбрался было из комнаты, но когда легонько скрипнула створка двери, сын его Якуб попросил не прогонять его, а взять с собой. Кузнец согласился. Так и пошли они вместе и добрели до того предела, откуда в свое время начинался город. Вся эта полоса напоминала военный стан и лагерь, который укрепили различного рода войска. Отделяли ее от остальной земли ров, насыпи, только что заложенная стена, сваи, камень, повозки и? наконец, — мелкая борозда. Петр с Якубом пробрались мимо толпившихся здесь бедняков, проскользнули под рукою стражников и пошли вперед. Им попадались и лежебоки-бездельники, и работяги, волочившие бревна, встречались чернокожие, у которых от напряжения вздувались жилы и трещали кости, носильщики, что шатались под тяжестью булыжников, и челядинцы, которые спешили к повозкам и — выставив ладони и подставив плечи — сбрасывали на землю сваи, шли мимо каменщиков, возводивших стены, миновали помосты, натьпсались на паломников, преклонявших колена на месте будущего храма. И наконец пришли туда, где еще недавно стоял домишко Петра.
И тут, заложив руки за спину, кузнец осмотрелся вокруг и стал считать дома. Их было семь. Тот, что стоял на месте кузни, был обнесен стеной. Петр догадался, что внутри много подклетей и конюшен, что дом станет просторным помещением для купцов, и захотелось ему поглядеть, много ли еще предстоит для этого сделать.
Стена была высокая, и Петр, как ни пробовал, никак не мог на нее забраться; подозвав Якоубка, он подставил ему плечо.
Когда Кубичек перелез через стену и хотел было об увиденном рассказать отцу, к Петру подскочил рассерженный слуга и стал допытываться, чего ему тут надобно.
— Это мой дом, — ответил Петр, — и ежели бы я захотел, то легко мог бы получить его обратно.
— Сдается мне, — возразил слуга, — что ты вдребезину пьян и шляешься тут, как бездомная собака. Ты — вор! Подсаживаешь на стену своего подручного и ищешь, чего бы спереть!
Петр, осерчав, схватил слугу за пояс. Казалось, он готов был вытрясти из него душу. Он бранил его, тормошил и поднял большой переполох. На шум сбежались слуги из соседних домов. Набралось их с добрый десяток. В руках у всех дубинки или узда, ни один не явился с пустыми руками. Они тут же принялись за работу, и на милого Якоубка и кузнеца посыпался град ударов, а там распахнулись окна и прелестные хозяйки и благородные мещане начали подстрекать работников на свойственном им языке:
— Вильгельм, Фейд, Ганулин, а ну-ка наподдайте им! Наподдайте жуликам как следует, чтоб окочурились!
А злосчастный Петр и бедняжка Якоубек и на самом деле были едва живы. Свет померк в их глазах, и они едва не потеряли сознание.
Но вот, прежде чем дело дошло до роковой точки, по счастливой случайности увидел кузнец господина Ханса по прозванию Каан, появившегося вместе с господином Кесленком. Один из них придерживал шелковым шнурком носки башмаков, а другой прижимал к своему боку дорожную сумку.
— Ах, мой господин, — сказал Петр, — как вовремя вы подоспели! Видно, ангел посылает вас, чтоб вы покарали этих негодяев, которые ни за что ни про что чуть не забили нас до смерти. Угомоните их, всыпьте им палок, пусть научатся уважать порядочных и честных людей!
ПрТжричав это, Петр тут же завел разговор насчет богатств своих и своей жены Нетки, которая была у короля в услуженье; еще немного — и он объявил бы себя знатным шляхтичем.
К счастью, Ханс по прозванию Каан его не слушал. Склонившись над красными носками своих башмаков (он не мог разглядеть их как следует, поскольку тому мешал большой живот), он погрузился в изучение их блеска. В этот миг ему было совершенно безразлично, кто перед ним — вор пойманный или честный человек. У него хватало других забот.
Петр успел лишь начать свою речь и только-только подступил ко второй ее части, а Ханс уже повернулся, собравшись уходить, и обратился к своему дядюшке, заговорив о чем-то постороннем. Кесленк рассмеялся, из чего Петр мог заключить, что речь идет о чем-то забавном и увлекательном.
Нашел ли он в этом себе утешенье?
Кто его знает, но определенно было лишь то, что он притих да так и остался стоять с разинутым ртом: удивление его уступало разве что беспредельной злости, от которой у него свело живот и сжало сердце. С превеликим удовольствием вцепился бы он Хансу в горло. Ему хотелось его убить. Вырвавшись, из рук стражников, он уже изготовился было для удара, но в это мгновенье какой-то негодяй свалил его наземь.
— Милый дядюшка, — сказал Ханс, указывая на Якоубка, — обратите внимание на этого человека. Самого ноги не держат, а тоже — чего-то вынюхивает у запертых ворот! Хромой, а лезет на стену.
— Не вижу ни лица, ни изнанки этого происшествия, — ответил на это Кесленк, — но почти уверен, что тот мужик, которого наши слуги дубасят по спине, не жулик. Могу держать пари, что я узнал его и что зовут его Петр. Он занимался здесь кузнечным ремеслом, и твой дом, Ханс, стоит на месте его бывшей лачуги.
— Не может, не может того быть, — снова заторопился Ханс и прибавил шагу. — Кузнец, которого вы имеете в виду, теперь разбогател и живет со своей супругой в Мликоедах.
Слушая эти увертки, Кесленк раскашлялся. Завернулся в плащ, пощупал горло и заметил:
— Все-таки ты должен бы как-нибудь облегчить его участь.
— Ладно, — сказал Ханс и велел слуге позвать старосту, чтобы тот отвел разбойника в узилище. А Якоубку нашел место под крышей своего дома.
Поутру Петр проснулся в яме. Он был сильный мужчина, но члены его не имели привычки к «пряностям», которыми его угостили инородные прислужники, ему казалось, что у него перебиты все кости и что он не доживет до вечера.
На дворе стоял месяц май. После промозглого вечера и сырой ночи из-за горизонта выкатилось солнце и принялось припекать столь усердно и блистало так упоительно, что у бедолаги разрывалось сердце. Он тяжко вздыхал, сыпал проклятьями, и стенанья его разносились, как уханье сыча.
Снаружи послышадись шаги бирючей, один из них вошел в узилище.
— Хватит тебе орать и браниться!
— Тебе легко говорить, а что делать мне, ежели у меня отняли дом, а тот, кто меня ограбил, теперь запер меня в узилище, а чтоб опорочить, еще и обозвал вором.
— Глянь-ка, глянь-ка, сдается мне, что это Петр, тот, что был здесь кузнецом и изготовлял добрый товар, — удивленно воскликнул бирюч и, приблизившись к узнику, шлепнул его по ляжке. — Господи! Да разве можно так обмануться? Никак нельзя! Это же ты! Ты! Ей-Богу, ты!
— Конечно, я, добрый мой дружище Батюха! Это я — со всеми потрохами. Тот самый Петр, с кем эта жирная поганка сыграла скверную шутку.
Приятели в знак приветствия отшлепали себя по щекам и бокам, и кузнец стал рассказывать, какая с ним приключилась история, и попросил бирюча, чтобы сбегал тот во дворец и сообщил какому-нибудь вельможе, что королевского слугу схватили и держат в узилище.
— Этот город поставил мой хозяин, который управляет им на чужеземный лад, — ответил на это бирюч. — И в городе, внутри городских стен, действует право, отличное от чешских обычаев. Король дозволил горожанам вести дела согласно швабским уставам, и тот, кто сюда войдет, должен жить с этими законами в согласии. Да разве это законно — бродить вдоль построек? Разве можно влезать на стену? Сдается мне, Петр, плохи твои дела!
— И ты смеешь мне такое говорить? — возмутился Петр и почувствовал, что к нему возвращаются рассудок и телесные силы. Вспомнилась ему Нетка, вспомнился высокородный король и подумалось, что до тюремных затворов легко дотянуться.
Однако бирюч по имени Батюха только расхохотался в ответ и, давясь от смеха, вышел из камеры.
