Читаем без скачивания Рок-н-ролл под кремлем. Книга 3. Спасти шпиона - Данил Корецкий

И как раз в это время дежурная смена обнаружила сбой в работе электроники – отказал контур, который отвечает за связь с системой запуска. И тут же заработала транспортная платформа, поднимающая ракету в стволе шахты, а минутой позже поступил сигнал о готовности к запуску маршевого двигателя центрального блока. Что тут началось, трудно передать… По тревоге подняли весь личный состав части, дежурную смену перевели в режим боевой готовности, только задача была противоположная обычной – не произвести запуск, а предотвратить его!

О ЧП с лейтехой, конечно, все забыли. Суета, беготня, паника… Никто не знает, что делать: не прописана в уставе такая ситуация, при которой ракета может по своей инициативе подниматься к поверхности, а двигатель с двадцатисемитонной тягой сам собой начинает готовиться к запуску. Попробовали обесточить систему зажигания, а она не обесточивается: приварились контакты к клеммам – и все тут! Кто-то полез блокировать тросы подъемной платформы, ему руки в момент отрезало. Прет ракета, все двести тонн, как будто первый и второй номер смены запуска синхронно повернули свои ключи и одновременно нажали стартовые кнопки. Но ключей в отверстиях пульта нет, да и кнопки закрыты блокировочными крышками, а вся стартовая команда обалдело сидит и смотрит на мониторы… Ну все, думают, сейчас настанет судный день… Считают секунды до запуска двигателя: девять, восемь, семь…

И вдруг все встало. Платформа остановилась, система запуска дезактивировалась, пусковой контур пришел в норму. Сам командир полка в шахту полез выяснять, что произошло, в чем причина такой аномалии? А там, прямо в стволе – наш лейтеха, размазанный контейнером по стенкам шахты. Как он туда попал, так никто никогда и не узнал. Охрана клялась, что пристрелили его, точно пристрелили, вот и кровь в тамбуре на полу и стенах… С таким ранением не походишь… К тому же из тамбура нет прямого выхода в шахту… Такие дела.

Самое интересное, что с той поры беды на эту шахтную установку так и посыпались: через несколько месяцев солдат из охраны застрелился, потом прямо возле боевого пульта от сердечного приступа скончался командир дежурной смены, три офицера подали рапорта на увольнение, объясняя устно, что ракета «на них смотрит» и даже разговаривает… А ровно через год, день в день, в шахте без видимой причины вспыхнул пожар, несколько человек погибли, вся начинка выгорела. Правда, это позволило ту злосчастную ракету все-таки списать и поставить на боевое дежурство новую. И сразу же, как по мановению волшебной палочки, все пришло в норму!

– Ракеты бывают разные, – выводил мораль подвыпивший Петр Афанасьевич. – У каждой свой характер. И сила своя. Но цель у них одна – вырваться из шахты, сделать то, для чего ее создали. Апокалипсис, понимаешь? И тут с нашей, человеческой стороны, нужно – что? Правильно, воля. А человек, который послабее, он может попасть к ней в полное подчинение… Как этот лейтеха. Он же запустить ее хотел, уступить ей, сделать, как она хочет…

Сёмга в ту ночь так и не уснул. Катран отключился сразу, едва добрался до койки, и Мигунов с Дроздом спали без задних ног, а Сёмга все ворочался и не сомкнул глаз. Почему-то эта история запала ему в душу, не давала покоя. И где-то под утро он вдруг услышал какой-то марш и голоса, словно радиоточка работала где-то за стенкой. Поют. Может, гимн Советского Союза… н у, в шесть часов, как обычно? Посмотрел на часы: начало пятого. А голоса продолжают петь непонятно что, торжественно так, только слов не разобрать. Сёмга разбудил Дрозда: «Что это играет? Слышишь?» Дрозд отмахнулся от него: перебрал, так будь человеком, не мешай спать.

И вот тут Сёмга решил, что слышит «эрки» – это ракеты на складах поют хором свою боевую песню. Испугался. Все, решил, я – слабак, как тот лейтеха, поведусь, сойду с ума… Только подумал, а за окном вдруг заря разгорелась, яркая, всю казарму осветила до последней мусоринки на полу. А потом – взрыв. Той ночью рванул склад горючего на Рождественской базе. Еще бы немного, и занялись бы ракетные ангары, и тогда вряд ли бы остался кто-то живой на территории. Но все обошлось. Ближе к вечеру курсанты вернулись к себе в училище…

Но с того дня, с той ночи вернее, Сёмга почувствовал в себе страх перед ракетой. Дикий, животный ужас, словно стоишь рядом с голодным тираннозавром. Тогда же он стал испытывать жгучую зависть к своим товарищам, которые этого тираннозавра почему-то не боялись.

Потом уже, набираясь знаний и опыта, Сёмга нашел в рассказе Петра Афанасьевича много нестыковок и неточностей – например, зачем было тому лейтехе лезть в тамбур шахты, если запуск производится из другого места, из так называемого «11-го отсека»?.. И никакой подъемной платформы в шахте нет, никаких тросов… Ну и далее в таком духе. Но эти нестыковки помогли ему мало. Страх никуда не девался.

Ни с кем об этом Сёмга, естественно, не говорил, стажировку на базе с ракетами наземного базирования прошел успешно и уже думал, что страхи его были напрасны. Но вот в Дичково начались проблемы. Во время первого же дежурства на шахтной установке он услышал писк датчиков газоанализа, которые предупреждают об утечке окислителя, и едва не нажал кнопку общей тревоги. И тут только заметил, что световой сигнал предупреждения не сработал, а два лейтенанта и майор, что сидят с ним на командном пункте, спокойно занимаются своими делами. Никакого писка, значит, они не слышат, иначе метались бы здесь, как караси в запруде. «Значит, – сделал вывод Сёмга, – значит, это я съезжаю с катушек…»

Как быть? Что делать? Сдаться сразу врачам, чтобы списали по здоровью? По психической статье… И куда потом ему деваться? Чем заниматься всю жизнь? Существовать на жалкую пенсию инвалида? Не-е-ет, это не выход. Надо терпеть! Он пил валерьянку перед сменой, брал себя в руки, собирал нервы в комок. Но помогало мало. Однажды он услышал, как ракета дышит у себя в шахте: хриплый, нутряной, задушенный звук, от которого волосы становились дыбом. А несколько дней спустя он заметил какие-то прыщики у себя на груди… И сдался.

Стал симулировать грипп, попросил Дрозда подежурить за себя. Дрозд из всей четверки был ему ближе, да и болтуном он никогда не был, молчаливый всегда, весь в себе. Сёмга сказал ему, что с нервами непорядок, мол, Варька письмо нехорошее прислала. Дрозд согласился. Согласился и во второй раз, и в третий. Ну а дальше что?.. В четвертый раз Сёмга, едва не плача, признался ему во всем.

Дрозд сделал глаза по пять копеек, выслушал, а потом вдруг как рассмеется! Ржет, не может остановиться – это угрюм-то наш, Дрозд! Сёмга ожидал чего угодно, но не этого. Сам не помнил, как он тогда ему вмазал. Справа, слева… Дрозд упал как подкошенный. И больше с ним не разговаривал уже до самой его, Дрозда, смерти.

Вот так оно все вышло.

Потом уже Сёмга подумал, что, может, Дрозд оттого смеялся, что у него то же самое в душе происходит, и такая же сыпь у него на груди, и смеялся он от облегчения, а не по какой-то другой, зловредной причине… Но узнать об этом ему было уже не суждено. На следующий день Дрозд погиб. Его смерть настолько потрясла Сёмгу, что на какое-то время вся эта его ракетофобия показалась ему совершенно никчемной, он даже начал нормально дежурить. Ну, а потом все началось по новой… Он метался, переводился с одного места на другое, пока не нашел себе захудалую должность в штабе дивизии, где ему уже не надо было и близко подходить к ракетам. Но ни о каком карьерном росте здесь, естественно, мечтать не приходилось…

…Семаго закончил рассказ и замер, продолжая рассматривать узоры на плиточном полу, словно ожидал приговора от Сперанского. Из затерянной где-то в недрах майорской квартиры гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. Сперанскому вдруг подумалось, какие чувства испытывает сейчас Семаго, слыша этот еле уловимый шумовой поток. Опять думает о «радио»? О нетерпеливых ракетах, ждущих своего часа?.. Или все, что он только что рассказал, было обычной брехней?

Нет, решил Сперанский. Не врет. Туповатому майору такой складной истории не выдумать.

– И поэтому вы ушли из армии? – прервал молчание литератор.

– Поэтому! – поднял на него глаза Семаго. – И никому не рассказывал поэтому! А в девяносто девятом решился, наконец, и сходил к психоневрологу…

– И что? – заинтересовался писатель.

– И оказалось, что я дурак, – равнодушно сказал Семаго. – Это хорошо известное расстройство – фобия самовнушения. Снимается транквилизаторами, лечится гипнозом. Месяц лечения – и мог продолжать службу.

– Я думаю, это уже не имеет значения, – отозвался Сперанский.

Семаго кивнул.

– Я ничего не потерял, только приобрел. В материальном плане, конечно. А в моральном… Ну да что об этом говорить!

– Нет никакого толку, – согласился Сперанский.

– Может, коньячку на дорожку? – предложил Семаго.

Сперанский счел за лучшее отказаться. Неизвестно, что еще взбредет в голову этому сумасшедшему после очередного стакана.