Читаем без скачивания В тот год я выучил английский - Жан-Франсуа Дюваль

Уставшие ребята с гитарами с трудом раскачивались в ритмах блюза, в то время как то тут, то там образовывались очереди: как будто после пробуждения, которого никогда не было, жители Великобритании вспомнили свои обычаи и раздавали тарелки с супом. Горячий суп был призван вернуть нас к реальности, чтобы наши ноги наконец коснулись земли.

Затем все высыпали на берег Кэма и направились к остальным колледжам, располагавшимся вдоль реки, повсюду царила утренняя фантасмагория.

72

Через пару дней мы взяли ракетки и несколько мячей у Джошуа Тэйлора. Я впервые играл на траве. Мячи подскакивали и на удивление медленно и неожиданно возвращались. Мэйбилин играла хуже меня и была даже неуклюжей, что позволило мне ее учить. Мне нравилось это веселье, оно принадлежало только нам. Мы пришли на площадку, и каждый занял свою сторону.

— Ready?

— Ready[134].

Мы начали обмениваться первыми мячами. Два теннисных корта, которые были немногим лучше, чем этот, находились за городом, недалеко от того места, где жила Барбара. Газон на площадке был неровным, и порой некоторые мячи заставали врасплох, делая, что им хочется, внезапно выбирали неожиданную траекторию. Как только мяч приземлялся без какой-либо логики и отлетал совсем в другую сторону, упрямый, он указывал нам путь. Наше время истекло. В жалком домике находились две раздевалки, одна для девочек, другая для мальчиков, там же располагался единственный душ. Каждый старался переодеться как можно быстрей.

73

Однажды раздевалка была закрыта, и Мэйбилин быстро переоделась на свежем воздухе прямо передо мной. Она сделала это с той хитростью, с какой девушки умеют сменить одну вещь на другую, и никто ничего не увидит, кроме чистоты ткани, проблеска белизны — все это зарождало огонь и мимолетное волнение в сердце. Затем ловкий превосходный фокус, и она, нетерпеливая и улыбающаяся, предстала передо мной в белой юбке, белой футболке, белых носочках и белых кедах. Мэйбилин была свежа, как утро, и в руках она держала пару мячей: «Ну что, идем? Let’s get on with it!» Ни она, ни я так и не приспособились играть на траве, к ее мягкости, к притоптанной покорной земле под ногами, запаху травы и воздуха — вся природа и мы вместе с ней казались очень легкими. Каждый мяч отскакивал неожиданно медленно, сдержанно, словно давая противнику время перестроиться и отреагировать. Между нами была обвисшая сетка — ах, эти молодые люди, которые ни в чем не сомневаются, не обращают внимания на неуловимые силы и проходящие года, — мы обменивались мячами через сплетение петель, которые были изношены, плохо натянуты, дрожали, как голова деревенской старухи, сидящей на крыльце. Мы надеялись, что сможем обмануть сетку. Один мяч, затем другой… К нему приковывалось все внимание. Слишком высоко заброшенный, он терялся в небе, сумасшедший и своенравный, потом некстати выходил из игры или, наоборот, мчался прямо, где падал или приземлялся на гостеприимную ракетку и возвращался обратно, — ощущение обладания, радости от того, что мы вместе и на краткий миг можем завладеть пространством и временем. Сила, которой мы вместе обладали, сулила успех. И когда мяч влетал в сетку и мы оттуда его выпутывали, это не казалось помехой, а напротив, маленькие повторяющиеся неудачи, случайные остановки укрепляли и уточняли поставленную цель. Мы вынимали мяч руками из-под сетки, поднимали его, зажав между кроссовкой и деревянным ободком ракетки, чтобы снова вернуть в игру, — все было не бесповоротным, все оставалось возможным, жизнь определенно была невинной и прекрасной. Остальные мячи валялись по углам корта, они ждали своей очереди, уверенные, что их одиночество временно, и в самом деле кто-нибудь, я или Мэйбилин, возвращал их из ссылки, и в конце партии все мячи оказывались в коробочке, как персонажи Беккета.

Это было развитие собственной легкости, способности двигаться, играть, застигать врасплох, владеть собой, бегать, прыгать, ловить, отбивать в последний момент круглый упругий мячик судьбы. В каждом ответном ударе — глухой звук натянутых струн, удовольствие, обучение правильному удару и правильной жизни. Воздух вокруг нас колебался, и мы вместе с ним. Я думал, что мне нравится, как она бегает. Это был иной способ встретиться и убить время.

Чуть позже я встал рядом с ней, чтобы помочь улучшить удар слева, все эти удары были моей маленькой победой над собой, в которой содержались душевные перемены и изменения позиций. Удара слева невозможно избежать: когда он резко наносится, это всегда дополнительный мини-экзамен, внезапно приносит вам еще одну малюсенькую трудность, и вы либо побеждаете, либо нет. И когда у нас получилось сделать серию таких ударов, мы знали, что продвинулись еще на шаг, мы можем доверять себе и друг другу. Это как общая победа, приобретенное мастерство, которое делилось на двоих. Мы вместе оказывались на высоте. И все это происходило всего лишь благодаря теннисному мячику, травяному корту, создававшим нужный замедленный ритм для углубленного изучения и обмена энергией, так же как, занимаясь любовью, тела какое-то время подстраиваются друг под друга, чтобы достичь удовольствия. Освоение удара слева было только обещанием, способом указать путь.

74

Вечером, когда мы оказались перед входом в «Купер Кеттл», Мэйбилин обнаружила, что забыла в банке кошелек, и, повернувшись в пол-оборота, поручила мне найти столик:

— Видишь маленький столик near the window[135], он лучший, тебе так не кажется? Don’t you agree?

— Yes, I do. Конечно.

Этот столик редко был свободен, и мы могли это сразу проверить, посмотрев через окно. Если он не занят, то нужно только открыть дверь, усесться, и для Мэйбилин, которая появится через несколько минут, это будет огромной радостью. Можно будет сказать, что судьба нам благоволит, заняв этот круглый столик для нее и для всех нас, а вошедшие за ней следом Барбара, Симон и Сулейман воскликнут:

— So you got it?[136]

— Что? Маленький столик, этот Святой Грааль!

Вокруг него они усядутся, придвинув стулья. Очень трудно объяснить, почему этот столик, прямо у входа, был самым лучшим на свете, но это было так.

75

Занятия все меньше и меньше значили в нашей жизни. В перерыв Сулейман достал несколько цветных фотографий, сделанных, когда он приглашал нас к себе на блюдо с карри.

— Those prints are for you.

— Oh thanks, great that you thought of it[137].

Он протянул их со скромной улыбкой. Эти фотографии наверняка должны были что-то сохранить, только мы не знали — что.

Сулейман и Сэкай смотрели, как мы сели на велосипеды и растворились в утреннем тумане. Затем мы превратились в странные знаки, исчезающие на горизонте в солнечных лучах, мы напоминали абстракцию в сельской местности.

По дороге, прежде чем покинуть город, мы остановились около бакалеи, чтобы купить бутылку сидра, очень громоздкую, она могла понадобиться днем, и два батончика «Марс». Мэйбилин сказала, что я должен хоть раз в жизни попробовать «Марс». (Как? Ты не знаешь, что такое «Марс»? Как же я столько лет жил без него?)

На дороге, когда было мало машин, мы могли ехать рядом, слушали странный неуловимый гул, который издавали спицы разогнавшегося на полную скорость велосипеда. Они так быстро вертелись, что уничтожали реальность: музыка спиц рождалась от соприкосновения с воздухом. Я подумал, что слово «велосипед» прекрасно разбивается на слоги, ве-ло-си-пед, так Набоков наслаждался музыкой имени его Ло-ли-ты, без этого было бы не столь интересно. Когда спуск был пологим, мы на время прекращали крутить педали, поднимались с седла и наслаждались передышкой и свежим ветром в лицо, слушая шепот переключателя скоростей и цепи, отпущенных на свободу.

Мы покинули город по Хантингтон-роуд, пшеничные поля покачивались на ветру. Мы ехали по скользкой грязной дороге, иногда ненадолго останавливались, спускали ноги на землю, тогда Мэйбилин чуть наклонялась в солнечных лучах, правая нога стояла на мысочке, и я смотрел на нежное бедро, на мускул, название которого я не знал, как раз чуть выше колена, где выделялся изгиб загоревшей в наших поездках икры. Когда мы проезжали мимо колючей изгороди, я сорвал для нее цветок шиповника, который покачивался на веточке. Мэйбилин вдела его в петлицу пиджачка, словно орден Почетного легиона. На берегу ручья она заметила бобра, он не захотел мне показаться.

— Ты его видел, — сказала она, — ты его видел?

— Нет, он уже скрылся.

Мы забирались все дальше, подъехали к очень маленькой деревне Мэдингли, проголодавшись, остановились перед деревенским пабом, уселись на террасе и заказали лосося, салат, апельсиновый сок и хлеб с маслом (bread and butter). Это был прекрасный момент. Мы грелись на солнышке.