Документы, выставленные на всеобщее обозрение в начале марта 2003 года в здании Государственного архива РФ, свидетельствуют, что на самом деле в 7 часов утра (а не после половины восьмого) на дачу прибыли врачи во главе с профессором Лукомским. Опять возникает вопрос: почему не вызвали врача среди ночи, сразу после повторного звонка охранников? Получалось, что от времени обнаружения Сталина на полу до приезда врачей прошло более 8 часов! Если же предположить, что Сталин потерял сознание утром 1 марта, то это значит, что ему не была оказана помощь в течение суток. За это время даже в те годы «скорая помощь» из Москвы могла прибыть самолетом в любую точку СССР, включая стойбище оленеводов Крайнего Севера или кишлак в горах Памира. Возможно, если бы не настойчивость охранников, то и 2 марта к Сталину не допускали бы врачей.
Запоздалое же вмешательство медицины не могло спасти Сталина. Как утверждает Николай Добрюха, врачи лишь с опозданием стали принимать меры против отравления, обнаруженного ими. Однако врачи скрывали эти свидетельства за туманными медицинскими формулировками, так как боялись, что их же и обвинят в отравлении Сталина»[19].
Вызывает удивление столь пренебрежительное отношение автора к организации системы охраны первого лица государства. Любому человеку, хотя бы косвенно знакомого с уставом гарнизонной и караульной службы, ясно, что даже солдат на первом году службы, заступая на пост по охране какого-нибудь армейского склада, наизусть знает свои обязанности, расписанные в табеле постам. Там предусмотрены все мыслимые случаи, которые могут случиться во время несения боевой службы, и расписаны до мельчайших подробностей действия, которые обязан предпринять часовой при их возникновении. Неужели можно допустить, что в инструкции начальнику караула по охране первого лица государства не предусмотрены действия охраны на случай заболевания Сталина, тем более человека немолодого и страдавшего многочисленными недугами, не однажды перенесшего инсульт?
А допустить такое предположение, что кто-то проник в покои Сталина, увидел его в беспомощном состоянии и даже зажег настольную лампу, чтобы «усыпать бдительность» охраны? А потом этому «кто-то» надо было еще незаметно покинуть ближнюю дачу, совершив свое черное дело.
До такого абсурда кажется больше никто из «исследователей» додуматься не мог — одно слово — «синтетическая» версия! Уже одного этого абсурдного предположения достаточно, чтобы версию Ю. Емельянова об «отравлении» Сталина невидимым лицом, неведомым способом, в неизвестное время, но при этом в полной уверенности, что акция удалась, поскольку члены «Четверки» по умолчанию в нее безоговорочно поверили, можно спокойно отправить в корзину, не утомляя себя разборкой ее слабых и «сильных» сторон.
Так кто же подсыпал или подлил отраву в бокал с «соком», который выпил Сталин? Кто из этой пресловутой «Четверки» свершил этот преступный акт, у кого были самые серьезные мотивы для отравления Сталина? Как «убедительно» доказывает Ю. Мухин — это был Н. С. Хрущев. Нет, возражает ему Ю. Емельянов, — это мог сделать только Л. П. Берия, при молчаливом согласии остальных членов «Четверки»:
«Хотя многое говорит в пользу насильственной гибели Сталина и ответственности за это Берии и других руководителей страны, менее ясно, почему вдруг они решили убить Сталина. Есть свидетельства о том, что Берия хотел избавиться от Сталина, так как последний хотел избавиться от Берии. Молотов сообщал Чуеву, что «Сталин иногда выражал пренебрежительное отношение к Берии. Убрать хотел». Подобные же мысли высказывал и Хрущев в своих воспоминаниях. На июльском пленуме 1953 года Каганович утверждал, что во время первомайской демонстрации 1953 года Берия, обратившись к некоторым членам Президиума ЦК, сказал, что Сталин замышлял убрать его, но «не знал, что если бы он меня попробовал арестовать, то чекисты устроили бы восстание». Факт такого заявления Берии подтвердили и другие члены Президиума ЦК.
В своей беседе с писателем Аркадием Первенцевым бывший секретарь и член Президиума ЦК КПСС П. К. Пономаренко, вспоминая заседание руководства страны, состоявшееся за полгода до смерти И. В. Сталина, говорил: «В конце заседания, Иосиф Виссарионович поставил организационные вопросы. Сначала он зачитал заявление Берии, почему-то не включенного ни в одну из двух комиссий — ни в военную, ни во внешнеполитическую — хотя в них были распределены все члены Президиума. Сталин сказал: «Берия — человек, желающий иметь власть везде, но нигде как следует не работающий. Не возражаете, чтобы включить его во внешнеполитическую комиссию…» Мы, впервые услыхав от вождя такую резкую характеристику Берии, промолчали. Сталин приказал включить».
Следует иметь в виду, что, хотя Пономаренко стал впервые свидетелем такого отношения вождя, Сталин на протяжении десятка лет не раз критиковал Берию и порой довольно резко. (Об этом, в частности, вспоминали Главный маршал авиации А. Е. Голованов и начальник сталинской охраны генерал Н. С. Власик.) Это не мешало Сталину отдавать должное организаторским способностям Л. П. Берии, которые особенно проявились в ходе создания советского ядерного оружия. Как известно, Л. П. Берия возглавлял руководство этими работами. Хотя свидетельства Молотова, Пономаренко и самого Берии (со слов Кагановича), говорят о неустойчивости положения этого руководителя, казалось, что Сталин лишь стремился одернуть его. Сталин имел основание быть недовольным излишним самомнением, характерным для Берии. Но, высказавшись прилюдно о том, как он низко оценивает заслуги Берии, Сталин, в конечном счете, включил его в комиссию по международным делам.
Наконец, следует иметь в виду, что не было прочным положение и других членов Президиума ЦК. В конце 40-х годов пошатнулось положение Г. М. Маленкова в связи с так называемым «делом авиаторов». Как отмечает историк Юрий Жуков, еще в феврале 1947 года Сталин в беседе со Ждановым ставил вопрос о том, чтобы вывести из состава ЦК Г. М. Маленкова.
В 1947 году был снят с поста первого секретаря ЦК Компартии Украины Н. С. Хрущев и лишь к концу 1947 года был возвращен на этот пост. Н. С. Хрущев был подвергнут острой критике и за его курс на создание агрогородов в Московской области в начале 50-х годов.
Не раз критике Сталина подвергался и НА Булганин. Хотя 7 апреля 1951 года он был назначен единственным первым заместителем Председателя Совета Министров СССР, в ходе XIX съезда его фамилию не называли второй после Сталина…
Хотя версия Добрюхи о непосредственной ответственности Берии за отравление Сталина пока не доказана, есть «признательные показания» самого Берии на этот счет. Эти признания были сделаны им не в ходе следствия, когда он был арестован, а в те дни, когда он был на вершине власти и славы. Из замечаний, которые делал Л. П. Берия 1 мая 1953 года в беседе с ним на трибуне Мавзолея, В. М. Молотов делал вывод: «Не исключено, что он приложил руку к его смерти». Для такого вывода были более чем веские основания. В своей беседе с писателем Феликсом Чуевым Молотов утверждал, что Берия сказал ему по поводу Сталина: «Я его убрал». Руководители партии видели, что Берия не скрывал, а бравировал своей ролью убийцы Сталина.
Мучительная смерть Сталина, свидетелями которой стали советские руководители, еще более запугивала их. Если Берия мог отравить Сталина, то где была гарантия, что не придет и их очередь?
Уже в дни болезни Сталина многие стали свидетелями того, что поведение Берии резко отличалось от поведения других руководителей, явно растерянных и подавленных. Светлана Аллилуева утверждала: «Только один человек вел себя неприлично— это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, хитрость, власть, власть… Он так старался, в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным»… А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывавший торжества: «Хрусталев! Машину!».
В своих воспоминаниях Н. С. Хрущев писал: «Как только Сталин заболел, Берия стал распространять злобные слухи о нем, высмеивать его. Было невыносимо слушать Берию. Но, интересно, что, как только на лице Сталина появлялись признаки сознания, Берия бросался на колени, хватал Сталина за руку и начинал целовать ее. Как только Сталин терял сознание снова и закрывал глаза, Берия поднимался и плевался. В этом был весь Берия — изменнический даже по отношению к Сталину, которого он якобы обожал и даже боготворил и, однако, на которого сейчас плевал».
