мая 1813 года в Баутцене. Здесь все шло по плану, кроме времени, а к этому единственному изъяну в операции привели две прошлые ошибки, в которых отчасти был повинен сам Наполеон. Первая заключалась в неверной оценке расстояний; ответственность за это должен делить начальник штаба Бертье. Вторая — непродуманное назначение Жомини в советники Нею. Эти, казалось бы, незначительные неточности в безупречном во всех иных отношениях плане битвы в конечном итоге повлияли на весь ход истории XIX века.
Посланный Нею приказ отменял предыдущее указание направить два корпуса (Виктора и Рейнье) на Берлин и требовал от маршала идти со всеми своими силами на Вайсенберг, городок на правом крыле союзников, чуть позади их позиций. Однако Нею приказывалось задержаться в Прайтице, местечке в нескольких милях от Вайсенберга, чтобы скоординировать нападение на пруссаков с фронтальной атакой Наполеона из Баутцена. Если бы план удался — а для неудачи не было никаких оснований, — вся русско-прусская армия была бы загнана на территорию Чехии, подвластную Австрии, а придумать более невыгодное место для бегущей армии трудно. Поскольку Австрия в данный момент не могла и не хотела поддержать союзников, непосредственным результатом их поражения мог быть только мир на французских условиях. И не было бы ни Лейпцига, ни отречения, ни Ватерлоо и ссылки на остров Святой Елены.
Но план провалился, и провалился он потому, что Наполеон не принял в расчет более ранний приказ Нею отправить половину его армии на Берлин. К тому времени, как Ней получил новый приказ, Седьмой корпус Рейнье был остановлен, а Второй корпус Виктора находился в Зенфтенберге, в пятидесяти милях от Баутцена. Обоим командирам были немедленно отправлены приказы идти на соединение с главными силами, но до их прибытия у Нея оставалась только половина людей, а времени почти не было. Тем не менее Ней, как человек, которого всегда манит артиллерийская канонада, выступил 21 мая в 4 часа утра и через шесть часов был в Прайтице, где сразу столкнулся с бдительным Блюхером и ввязался в бой. Если бы Рейнье и Виктор находились на расстоянии удара, это могло бы оказаться удачей. Они двое напали бы на Вайсенберг в тылу врага, пока Ней и Лористон отвлекали бы внимание пруссаков, и правое крыло союзников в конце концов было бы оттеснено к центру позиций, которому и без того приходилось туго. Но Рейнье находился за тридцать пять миль в Хойерсверде, а Виктор — в пятнадцати милях к северо-западу в Зенфтенберге, и никто не мог зайти в тыл Блюхеру, который, сражаясь со своим обычным упорством и имея преимущество в кавалерии, отступил и ушел из подготовленной Наполеоном ловушки.
Тем временем удача в Баутцене, похоже, улыбалась французам. Стычки происходили уже 19 мая, а утром 20 мая началась главная атака. Маршал Макдональд устремился через Шпрее по восстановленному мосту, а Бертран и Мармон последовали за ним по подмостям и понтонам. Бертран встретил серьезное сопротивление Барклая-де-Толли, но к трем часам дня надежно закрепился на правом берегу, и союзники, теснимые по всему фронту, отступили к своим укреплениям за городом. К шести вечера стрельба утихла, но Наполеон, предполагая, что на следующее утро последует неотразимый удар Нея с севера, просидел всю ночь над картой, диктуя приказы. В восемь часов утра 21 мая, продумав диспозицию до мельчайших деталей, он отдал приказ к началу атаки и улегся спать на груде шкур в своей палатке*.
Второй день боя оказался для французов еще более счастливым, чем первый. Царь Александр, вмешивавшийся в диспозиции своих генералов, подыграл Наполеону, предполагая, что целью императора было оттеснить его на север, подальше от австрийской территории, а не на юг, прямо туда, и услужливо перевел свои главные силы в центр и на левый фланг, сильно ослабив крыло Блюхера. Маршал Удино, чья воинская репутация уступала только Нею (в наполеоновских войнах он получил тридцать четыре раны), при сильной поддержке Макдональда, Бертрана и Мармона обрушился с гвардией на центр союзников. Сопротивление было делом безнадежным, и русские начали поспешно отступать. Именно в этот момент появление Нея с севера смяло бы весь фронт союзников и загнало их в чешские ущелья. Но Ней не пришел. Маршалы не видели слева от себя ни дыма батарей Нея, ни признаков того, что крыло Блюхера теснят к центру. Вместо этого происходило только общее отступление. Союзники под напором французов отходили не к югу, как ожидалось, а точно на восток, к Герлицу на реке Нейсе.
III
За неудачей Нея захлопнуть ловушку стояло гораздо больше, чем нехватка солдат, вызванная отходом Рейнье и Виктора на дальний берег Шпрее. В то судьбоносное утро Ней находился в угрюмом настроении и демонстрировал свое недовольство буквальным выполнением приказов — едва ли не самое глупое, что может сделать независимый полководец, принимающий участие в комбинированной операции на поле боя. Наполеон велел начинать атаку в полдень, и, когда Жомини, видя полный успех в центре, настаивал на немедленной атаке всеми силами до последнего человека и последней пушки, Ней отказался. Много лет назад, в йенской кампании 1806 года, его упрекали за излишнее рвение, и, возможно, он помнил об этом, но более вероятно, что его упрямство было вызвано присутствием наемника-швейцарца, дающего непрошеные советы. Он дотошно выполнял приказы императора, все сильнее и сильнее увязая в сражении с Блюхером, пока даже этот полководец, вовсе не славящийся военной проницательностью, не разгадал план Наполеона и не приготовился к быстрому отступлению. Глядя на юг, он мог оценить продвижение сил Удино на левом фланге и в центре, и вскоре стало очевидно, что остался лишь один выход — поспешное отступление к Нейсе. Для Блюхера, известного своей нелюбовью к каким бы то ни было отступлениям, решение было нелегким. Всем своим существом он ненавидел французов, и его понятия о стратегии ограничивались свирепыми атаками по центру, отчего его даже прозвали при жизни Генерал Вперед. Но в данном случае альтернативы прекращению боя и отступлению не имелось, а сделать это он мог, поскольку, в отличие от противника, у него было много кавалерии. Он отступил, а вслед за ним отступили русские центр и левое крыло, двигаясь на восток вдоль австрийской границы к Силезии. К вечеру поле боя осталось за французами, но на что им было это поле? Французская пехота совершенно выдохлась. Кавалерии, чтобы довершить разгром побитого врага, как под Йеной, Аустерлицем и Ваграмом, у них не было. Все, на что они были способны на следующий день (22 мая), — отправить в погоню гвардейскую кавалерию
