Читаем без скачивания Семь свитков из Рас Альхага, или Энциклопедия заговоров - Октавиан Стампас

Между тем, монгол поднялся с трона с таким видом, будто походя присел на него отдохнуть. Он стремительно и легко спустился со ступеней и быстро пошел к выходу. Впереди него, рассекая толпу сельджуков, прошествовали к дверям телохранители, а следом — вереница бехадуров.

Лишь только господа покинули средоточие власти Румского государства, бросив его на произвол хозяев, как вздох облегчения, подобный утреннему ветерку над озерной гладью, пронесся по разноцветной толпе придворных. Лица просветлели, и воскрылия одежд весело затрепетали.

Среди общего ликования до меня вдруг донесся полный печали вздох самого рыцаря Эда де Морея.

Новый султан, сверкнув кровавым рубином, воздел руки горе и изрек густым и приятным на слух голосом:

— Благословен Аллах, Милостивый, Милосердный!

Сельджуки повернулись лицом в сторону Мекки и, совершив ритуальное омовение, встали на молитву.

— Все радуются победе, — пробормотал я себе под нос, опустив голову, — только герой, снискавший победу, радуется меньше всех.

— Столько хлопот и усилий, — тихо проговорил тамплиер, — и все опять понапрасну.

— Но ведь пришел конец жестокому султану, — напомнил я рыцарю его собственные слова.

— Новый хозяин трона не лучше прежнего, — еще более тихим шепотом откликнулся рыцарь Эд. — Я полагал, что будет править наместник, великий нойон ильхана. Тогда Рум приблизил бы меня к Святому граду Иерусалиму.

— Мессир полагал, что здесь будет править ссыльный кочевник-христианин? — задал я вопрос, не рассчитывая на ответ.

Действительно, рыцарь Эд промолчал и лишь разразился новым горестным вздохом.

Двор новоиспеченного султана Масуда Четвертого окончил молитву, и повелитель сельджуков, воссев на трон, выпятил грудь и оглядел подвластную его взору часть поднебесного мира.

Как я и подозревал, взгляд его темных глаз также остановился на рыцаре Эде де Морее.

Вновь рыцарю-тамплиеру пришлось вздохнуть и — вновь приблизиться к подножию трона. Он остановился у нижней ступени и, с достоинством склонив голову, приложил к груди облаченную в доспех руку.

— Неустрашимый лев и краса всех храбрецов! — изрек султан. — Твой праведный поступок достоин высшей похвалы, а доблесть достойна самой высшей награды. Знаю, чужеземец, что по обетам своей веры ты аскет и не станешь носить халата с моего плеча. Возьми же лучшего жеребца из моих караманских табунов.

— Великий царь нашего времени, — отвечал султану рыцарь Эд де Морей. — Моя благодарность не имеет пределов. Однако, по законам Ордена рыцарю дозволено иметь не более трех коней. Двое из них прошли со мной огонь и воду. Они мне как братья, и я им как брат, а не господин. Выше моих сил расстаться хотя бы с одним. А третьего подарил мне великий нойон ильхана.

Все сердечные жилы натянулись во мне, как струны чанга, когда я услышал такие дерзкие речи. Однако султан и бровью не повел.

— Но ныне поутру появился доблестный юноша, — продолжил свою речь рыцарь Эд, и я затаил дыхание, предчувствуя подвох, — и этот славный юноша сегодня спасал меня от верной смерти столько раз, сколько можно насчитать старых рубцов на моем теле. Сила и храбрость его поразительны, а ведь он едва достиг совершеннолетия. Полагаю, о великий царь, он достоин лучшего коня не меньше твоего покорного слуги.

— Ты говоришь удивительные вещи, неустрашимый лев, — приподняв бровь, проговорил султан. — Где же этот храбрец?

— Скромность его превосходит доблесть, — ответил рыцарь Эд и, повернув голову, посмотрел на меня.

Во взгляде рыцаря Эда я, прочел безоговорочный приказ.

Этот взгляд подобно огромному мечу рассек толпу придворных, и глазам султана предстал некто в одеждах туркменского племени.

— Юный сокол с вершины великой горы Аль-Джуди! — воскликнул султан. — Человеческого ли ты рода или дух, сошедший с небес? По твоему виду даже самый могущественный прорицатель не определит, ни твоего рода, ни места происхождения.

— О царь вселенной! — сказал я, совершив должный по такому случаю поклон и отважившись говорить только правду. — Я и сам ищу ответа на этот вопрос, ибо со мной произошло великое несчастье. Я потерял память и не в силах даже назвать своего настоящего имени. Только один мудрый дервиш…

— Всемогущий Аллах! — раздалось громкое восклицание, прервавшее мою речь.

Я запнулся и с изумлением посмотрел на пожилого сановника, стоявшего по правую руку султана. Этот человек пристально разглядывал меня и щурился так, будто я превратился в иголку, и он теперь тщится старческими руками попасть ниткой в мое игольное ушко.

— Мудрый визирь! — обратился к нему султан, повернув голову. — Неужели и ты хочешь удивить нас какими-нибудь чудесами?

— Всемогущий Аллах! — вновь воскликнул новый визирь нового султана и протянул ко мне руки. — Да ведь это ни кто иной, как мой любимый племянник, потерянный много лет назад и уже оплаканный, как мертвец. Аллах всемилостив! Он послал мне мальчика в такой радостный день. Доброе предзнаменование, великий царь!

Старец, пошатываясь, спустился со ступеней и обнял меня с такой искренней радостью, что я и сам едва не расплакался, хотя, увы, не мог вспомнить своих кровных уз. К тому же. я так свыкся с чудесами, что не удивился бы, если бы меня самого признали султаном. Впрочем, не стану лукавить: я был счастлив, потому что для счастья нашлись все причины,

— Воистину Аллах всемогущ, — изрек султан. — Ты прав, визирь. Эта неожиданная находка может быть добрым предзнаменованием того, что мой халат не пропадет даром. Вот воин, достойный принять его на свои плечи. Тот, кто любит меня, пусть одарит юношу от всего сердца. Он долго странствовал, перенес много тягот, поэтому нуждается во многом.

Не успел я перевести дух, как оказался погребен под горой сокровищ, роскошных одежд и оружия.

Славный рыцарь Эд де Морей и его воины внезапно оказались за пределами уже освоенного моей памятью и только что полюбившегося мира. В те мгновения память бережно сохранила взгляд рыцаря Эда, полный сочувствия, которое я принял, как самую лучшую награду за все странствия и неизвестные мне прошлые тяготы.

Затем румский двор занялся чествованием вождей «пестрого» караманского племени, доблестно сражавшегося у стен дворца, а меня отвели в другие покои. Там «посланника удачи» отмыли, натерли самыми дорогими благовониями, одели в красивые одежды и накормили такими яствами, которые он, по смутному подозрению, не мог отведать ни разу за последнюю тысячу лет.

Так я превратился в настоящего сельджука, младшего серхенга, носящего черные одежды, алый пояс, алые сафьяновые сапоги и алый тюрбан. На боку у меня повисла дамасская сабля, а тайную реликвию я стал крепить выше, у самого плеча.

Меня поселили в правом крыле дворца вместе с остальными серхенгами, которые с первого же дня стали обращаться со мной, как со своим начальником, а вовсе не младшим по возрасту и чину.

Все складывалось так, будто я наконец искупил перед Всевышним какую-то тяжкую вину и теперь получаю заслуженное воздаяние.

Однажды вечером визирь и мой дядя позвал меня в свои покои, усадил на тюфяки подле треног с курившимися благовониями и, потчуя сказочными блюдами, принялся рассказывать историю, которую при иных обстоятельствах я должен был бы знать лучше него.

РАССКАЗ ВИЗИРЯ

Дорогой племянник, теперь, когда ты немного освоился с новыми одеждами и новой жизнью, пришло время поведать тебе о твоем отце и открыть удивительную историю твоего рождения. Возможно, услышанное тобой восстановит хотя бы часть утраченных воспоминаний, и мы сумеем разгадать не только тайну твоего исчезновения, но и тайну твоего имени, не известного даже твоему отцу вплоть до того дня, когда мы расстались с ним и он отправился в свое роковое путешествие на Восток.

Мы происходим из древнего и знатного аравийского рода. Все наши предки и родственники были известны своей близостью к халифам, султанам и эмирам, а также прославились знаниями в каламе, науках и военном деле.

Твой отец носил имя Умар ибн Хамдан аль-Азри и считался великолепным наездником, метким стрелком и умелым спорщиком.

Однажды во дворце египетского султана зашел разговор о статуях, привозимых из пределов Византии и Индии. В тот вечер сотрапезники султана, в числе которых был и твой отец, не скупились на похвалы одной такой статуе, недавно доставленной из Трапезунда. Искусно вырезанная из розового камня, эта фигурка изображала девушку с прекрасными чертами лица и округлостями тела.

Умар и раньше подолгу глядел на нее, особенно в часы обильных возлияний, иногда не к месту замолкая, а порой и вовсе теряя нить беседы. На этот раз султан, весьма благоволивший к Умару, не вытерпел и сказал: «Сколь же приятней для глаз и ушей, но опасней для здравого рассудка изваяние, хотя и такое же безмолвное, как это, но зато способное двигаться и исполнять любое твое желание».