Протяну я Любови ладони пустые, покаянный услышу я голос ее: - Не грусти, не печалуйся, память не стынет, я себя раздарила во имя твое.
Но какие бы руки тебя ни ласкали, как бы пламень тебя ни сжигал неземной, в троекратном размере болтливость людская за тебя расплатилась... Ты чист предо мной!
Чистый-чистый лежу я в наплывах рассветных, перед самым рождением нового дня... Три сестры, три жены, три судьи милосердных открывают последний кредит для меня.
1959
x x x
О.Б.
Мы стоим - крестами руки безутешны и горды, на окраине разлуки, у околицы беды, где, размеренный и липкий, неподкупен ход часов, и улыбки, как калитки, запираем на засов. Наступает час расплаты, подступает к горлу срок... Ненадежно мы распяты на крестах своих дорог.
1959
ТЕЛЕГРАФ МОЕЙ ДУШИ
С.Ломинадзе
Стихло в улицах вранье. Замерло движенье. Улетело воронье на полях сраженья.
Лишь ползут из тишины, сердце разрывая, как извозчики войны, красные трамваи.
Надеваю шинель главную одежду, понимаю сильней всякую надежду.
Замирает в тиши, чуткий, голосистый, телеграф моей души: нет телеграфиста.
Он несет свой синий кант по сраженьям грозным. Он уже прописан там. Там с пропиской просто.
Южный фронт. Бельэтаж. У конца дороги. От угла - второй блиндаж... Вытирайте ноги!
1959
x x x
О.Б.
...И когда под вечер над тобою журавли охрипшие летят, ситцевые женщины толпою сходятся - затмить тебя хотят.
Молчаливы. Ко всему готовы. Окружают, красотой соря... Ситцевые, ситцевые, что вы! Вы с ума сошли: она ж - своя!
Там, за поворотом Малой Бронной, где окно распахнуто на юг, за ее испуганные брови десять пар непуганных дают.
Тех, которые ее любили, навсегда связала с ней судьба. И за голубями голубыми больше не уходят ястреба.
Вот и мне не вырваться из плена. Так кружиться мне, и так мне жить... Я - алхимик. Ты - моя проблема вечная... тебя не разрешить.
1959
x x x
О.Б.
Мне нужно на кого-нибудь молиться. Подумайте, простому муравью вдруг захотелось в ноженьки валиться, поверить в очарованность свою!
И муравья тогда покой покинул, все показалось будничным ему, и муравей создал себе богиню по образу и духу своему.
И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она возникла из ночных огней без всякого небесного знаменья... Пальтишко было легкое на ней.
Все позабыв - и радости и муки, он двери распахнул в свое жилье и целовал обветренные руки и старенькие туфельки ее.
И тени их качались на пороге. Безмолвный разговор они вели, красивые и мудрые, как боги, и грустные, как жители земли.
1959
x x x
О.Б.
Звезды сыплются в густую траву...
Я в деревне Лазаревке живу, где налево от ворот любых километры лесов голубых, где направо от любых ворот волчьих вотчин невпроворот.
Я в деревне Лазаревке живу, вдоль по Лазаревке странствую... Ты пошли мне, Лазаревка, жену, как ты, Лазаревка, ласковую, как ты, Лазаревка, крутую в мороз, как ты, Лазаревка, жаркую; чтоб звалась она Марфою, чтобы ей без меня не жилось, чтобы отражались в тихой заводи армии Марфиных соловьев, чтобы таял от тихой зависти синий снег под пимами ее.
А когда трактора приползают с марша, тарахтя на все голоса, чтоб маячила у околицы Марфа, тоненькая, как лоза.
1959
x x x
Раскрываю страницы ладоней, молчаливых ладоней твоих, что-то светлое и молодое, удивленное смотрит из них.
Я листаю страницы.
Маячит пережитое.
Я как в плену. Вон какой-то испуганный мальчик сам с собою играет в войну.
Вон какая-то женщина плачет очень падают слезы в цене, и какой-то задумчивый мальчик днем и ночью идет по войне.
Я листаю страницы,
листаю, исступленно листаю листы: пережитого громкие стаи, как синицы,
летят на кусты.
И уже не найти человека, кто не понял бы вдруг на заре, что погода двадцатого века началась на арбатском дворе.
О, ладони твои все умеют, все, что было, читаю по ним, и когда мои губы немеют, припадаю к ладоням твоим, припадаю к ладоням горячим, в синих жилках веселых тону...
Кто там плачет?.. Никто там не плачет... Просто дети играют в войну!
1959
БУМАЖНЫЙ СОЛДАТИК
Один солдат на свете жил, красивый и отважный, но он игрушкой детской был: ведь был солдат бумажный.
Он переделать мир хотел, чтоб был счастливым каждый, а сам на ниточке висел: ведь был солдат бумажный.
Он был бы рад - в огонь и в дым, за вас погибнуть дважды, но потешались вы над ним: ведь был солдат бумажный.
Не доверяли вы ему своих секретов важных, а почему? А потому, что был солдат бумажный.
В огонь? Ну что ж, иди! Идешь? И он шагнул однажды, и там сгорел он ни за грош: ведь был солдат бумажный.
1959
x x x
Б.А.
Рифмы, милые мои, баловни мои,
гордячки! Вы - как будто соловьи из бессонниц и горячки, вы - как музыка за мной, умопомраченья вроде, вы - как будто шар земной, вскрикнувший
на повороте.
С вами я, как тот богач, и куражусь и чудачу, но из всяких неудач выбираю вам удачу... Я как всадник на коне со склоненной головою... Господи,
легко ли мне?.. Вам-то
хорошо ль
со мною?..
1959
О КУЗНЕЧИКАХ
Два кузнечика зеленых в траве, насупившись,
сидят. Над ними синие туманы во все стороны летят. Под ними красные цветочки и золотые лопухи... Два кузнечика зеленых пишут белые стихи. Они перышки макают в облака и молоко, чтобы белые их строчки было видно далеко, и в затылках дружно чешут, каждый лапкой
шевелит, но заглядывать в работу
один другому не велит. К ним бежит букашка божья, бедной барышней
бежит, но у них к любви и ласкам что-то сердце не
лежит. К ним и прочие соблазны подбираются, тихи, но кузнечики не видят - пишут белые стихи. Снег их бьет, жара их мучит, мелкий дождичек
кропит, шар земной на повороте
отвратительно скрипит... Но меж летом и зимою, между счастьем и бедой прорастает неизменно вещий смысл работы той, и сквозь всякие обиды
пробиваются в века хлеб (поэма),
жизнь (поэма),
ветка тополя (строка)...
1960
x x x
Г.В.
Тьмою здесь все занавешено и тишина, как на дне... Ваше величество женщина, да неужели - ко мне?
Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда?
О, ваш приход - как пожарище. Дымно, и трудно дышать... Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять?
Кто вы такая? Откуда вы?! Ах, я смешной человек... Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век.
1960
СТАРЫЙ ПИДЖАК
Ж.Б.
Я много лет пиджак ношу. Давно потерся и не нов он. И я зову к себе портного и перешить пиджак прошу.
Я говорю ему шутя: "Перекроите все иначе. Сулит мне новые удачи искусство кройки и шитья".
Я пошутил. А он пиджак серьезно так перешивает, а сам-то все переживает: вдруг что не так. Такой чудак.
Одна забота наяву в его усердьи молчаливом, чтобы я выглядел счастливым в том пиджаке. Пока живу.
Он представляет это так: едва лишь я пиджак примерю опять в твою любовь поверю... Как бы не так. Такой чудак.
1960
ДЕЖУРНЫЙ ПО АПРЕЛЮ
Ж.Б.
Ах, какие удивительные ночи! Только мама моя в грусти и тревоге: - Что же ты гуляешь, мой сыночек, одинокий, одинокий? Из конца в конец апреля путь держу я. Стали звезды и круглее и добрее... - Мама, мама, это я дежурю, я - дежурный по апрелю!
- Мой сыночек, вспоминаю все, что было, стали грустными глаза твои, сыночек... Может быть, она тебя забыла, знать не хочет? Знать не хочет? Из конца в конец апреля путь держу я. Стали звезды и круглее и добрее... - Что ты, мама! Просто я дежурю, я - дежурный по апрелю...
1960
ПО СМОЛЕНСКОЙ ДОРОГЕ
Ж.Б.
По Смоленской дороге - леса, леса, леса. По Смоленской дороге - столбы, столбы, столбы. Над Смоленской дорогою, как твои глаза, две вечерних звезды - голубых моих судьбы.
По Смоленской дороге - метель в лицо, в лицо, все нас из дому гонят дела, дела, дела. Может, будь понадежнее рук твоих кольцо покороче б, наверно, дорога мне легла.
По Смоленской дороге - леса, леса, леса. По Смоленской дороге - столбы гудят, гудят. На дорогу Смоленскую, как твои глаза, две холодных звезды голубых глядят,глядят.
1960
ОСЕНЬ В КАХЕТИИ
Вдруг возник осенний ветер,
и на землю он упал. Красный ястреб в листьях красных
словно в краске утопал. Были листья странно скроены,
похожие на лица, сумасшедшие закройщики кроили эти листья, озорные, заводные посшивали их швеи... Листья падали
на палевые
пальчики
свои.
Называлось это просто: отлетевшая листва. С ней случалось это часто
по традиции по давней. Было поровну и в меру в ней
улыбки и страданья, торжества и увяданья,
колдовства и мастерства.
И у самого порога, где кончается дорога, веселился и кружился и плясал
хмельной немного лист осенний,
лист багряный,
лист с нелепою резьбой... В час, когда печальный ястреб вылетает
на разбой.
1960
ЧУДЕСНЫЙ ВАЛЬС
Ю.Левитанскому
Музыкант в лесу под деревом
наигрывает вальс. Он наигрывает вальс
