Впрочем, сами розенкрейцеры не оставили после себя никаких письменных источников, кроме тех, которые были сознательно ими инспирированы. "Когда приступаешь к изучению движения розенкрейцеров, — пишет французский исследователь Луи Гюйо, — поражаешься отсутствию исторических свидетельств, что говорит не о сомнительности или недостоверности самого факта существования этой организации, а о ее намеренной укорененности в мифе и легенде. В противоположность масонским ложам, розенкрейцерство чаще всего характеризуется отсутствием явной структуры. Это тайное братство действует под покровом тьмы, тайны и молчания. Тройная загадка розенкрейцеров связана с происхождением этого движения, его подлинными целями, его преемственностью. Не было ли оно с самого начала чистой фикцией? Или, напротив, его первые манифесты, опубликованные в Германии, — "Всеобщая реформация…" и "Fama fraternitatis"(l614), "Исповедание…" (1615) и "Химическая свадьба" (1616) — были чем-то вроде эзотерического евангелия тайной светской общины?!" Еще короче и определенней высказался Рене Генон: "Истинные розенкрейцеры никогда не составляли организацию с определенными внешними формами, и, однако, по крайней мере с начала XVII века, появились многочисленные ассоциации, которые можно считать розенкрейцерскими".
Любопытно отметить, что "Химическая свадьба Христиана Розенкрейца" — таково полное ее название — с самого момента публикации считалась куда более двусмысленным и темным произведением, чем "Граф де Габалис".
Эта книга была и остается объектом самых противоречивых толкований: одни видят в ней мистификацию, пародию на "Fama fraternitatis", написанную с целью осмеяния "братства розенкрейцеров", другие — искусно зашифрованный рецепт естественной алхимии, целью которой является изготовление белой или красной пудры, обладающей целительной силой, третьи — настолько запутанный и странный алхимический трактат, что никто не способен проникнуть в его подлинный смысл, четвертые — замечательную и своеобразную притчу, повествующую о поисках главным героем "озарения свыше".
Таким образом, загадочного аббата позволительно с равным основанием считать и просто изрядным эрудитом, набравшимся сведений о стихийных существах из старинных инкунабул, и настоящим посвященным, принадлежавшим к одной из филиаций розенкрейцерства. Он мог, не кривя душой, вынести себя как в образе самого Габалиса, так и в обличье его парижского ученика, ловко парирующего все доводы своего наставника. Л всего верней, как мне кажется, было бы видеть в этом двуедином существе (посвящающий и посвящаемый, мудрец и скептик) воплощение инициатического пути, пройденного Монфоконом де Вилларом от лабиринта в Рюэле до предполагаемой гибели на Лионской дороге. "Укорененность в мифе и легенде", присущая всему феномену розенкрейцерства, как нельзя лучше характеризует и возможного участника одной из незримых филиаций «братства», многоликого автора "Разговоров о тайных науках".
Выше я упомянул апокрифическую версию о его удалении в монастырь траппистов; не более, но и не менее обоснованной является гипотеза, изложенная на страницах "Энциклопедии символов", вышедшей в Германии и недавно переведенной у нас. Ее составители, по неосведомленности или по привычке путая автора с его персонажем, безоговорочно считают "графа Кабали" (sic!) членом ордена Златорозового креста: "В трудах розенкрейцеров можно найти учение о тайнах четырех царств; особенно известны, по крайней мере современным оккультистам, исполненные галльского юмора труды графа Кабали (под этим псевдонимом скрыто имя реально существовавшего мудрого рыцаря из восточной Германии или даже Венгрии)".
Еще один двойник Монфокона предстает в том эпизоде из романа современного итальянского писателя Умберто Эко "Маятник Фуко", где описывается расправа призрачного вожака «посвященных» (он считает себя перевоплощением Эдварда Келли, Сен-Жермена и Калиостро) со своими столь же призрачными противниками, среди которых оказывается и неугомонный тулузский аббат. Дело происходит в подземелье, "стены которого соприкасаются с парижской канализацией, лабиринтом преступного мира".
"— Жду третьего, — вспоминает этот фантом, "ставший воплощением мести", — предводителя французских розенкрейцеров Монфокона де Виллара, готового предать тайну общества, о чем я уже предупрежден.
— Я граф де Габалис, — представляется этот фатоватый лжец.
Мне потребовалось немного слов, чтобы направить его шаги навстречу судьбе. Он проваливается, и жаждущий крови Лучано делает свое дело".
Какие только приключения не выпали на долю таинственного автора "Графа де Габалиса", каких только фантастических смертей он не удостаивался под пером своих собратьев по литературному ремеслу!
Памфлетист и убийца Монфокон, эпикуреец и материалист Жером Куаньяр, чернокнижник д'Астарак, безымянный "мудрый рыцарь" из Венгрии — все эти двойники имеют едва ли не одинаково законное право па существование, коль скоро все они более или менее долго существуют на страницах книг.
Залогом их бессмертия является изощренная форма, в которую триста с лишним лет назад полумифический автор (или стоявшая за ним организация) облек древнее учение о связях человека с эфирными сущностями, обитающими в астральном мире. "Монфокон пользуется языком стремительным и блестящим, мастерски владеет искусством диалога. Все в нем словно бы предвещает изящную словесность XVIII века. Его тонкая ирония, сдержанный лиризм и ясность композиции странным образом контрастируют с неуклюжим стилем большинства его современников". Но одного литературного таланта недостаточно, чтобы снискать себе молниеносный успех среди читателей. Выражаясь современным языком, "Граф де Габалис" стал «бестселлером» своей эпохи в силу того обстоятельства, что поначалу был воспринят как насмешка над простаками, продолжающими верить в существование стихийных духов. И в самом деле, разве не писал Монфокон о гаданиях по воде, по зеркалам, по руке, разве не насмехался над людьми, которые стараются таким образом вернуть себе потерянные четки или украденные часы, узнать новости из дальних стран или увидеть тех, кто находится в отъезде? А отсюда — рукой подать до веры в услужливых духов (или бесов), с чьей помощью осуществляются все эти оккультные махинации…
Но, вчитавшись в Монфокона повнимательней, публика начинала понимать, что одна из главных его задач — не мелкое морализаторство, а тотальный вызов религиозному ханжеству, замкнувшемуся в заколдованном круге жестких догм, — вызов, порой искусно замаскированный под пустую светскую болтовню, порой вполне открытый.
Делая вид, что он проповедует ортодоксальные истины, и прикрываясь желанием определить кое-какие пункты "тайной доктрины" или "учения наших отцов-Философов", Монфокон подвергает сомнению отдельные догматы и традиции католической церкви. А точнее говоря, восстает против слишком рьяного применения этих догматов на практике, приведшего, как известно, к небывалому доселе в Европе разгулу колдовских процессов. Их пик пришелся не на "мрачное средневековье", а на эпоху Возрождения и в особенности на просвещеннейший XVII век. Кстати сказать, знаменитые салемские суды над ведьмами в Новой Англии должны были начаться только в 1692 году, то есть много лет спустя после выхода в свет "Графа де Габалиса"…
В ту пору, когда по всей Европе еще полыхали костры инквизиции, Монфокон писал, что "оскорбительно для истины выбирать себе торные пути. Она в силах взломать железные врата и проникнуть, куда ей угодно, несмотря на все потуги лжи. Что вы можете ей противопоставить?"
"Разговоры о тайных науках" — это, в некотором смысле, антипод знаменитого "Молота ведьм", в котором приводится высказывание величайшего авторитета церкви — св. Августина: "Часто говорилось и многими утверждается из личного восприятия и из свидетельств других очевидцев, в достоверности которых не может быть сомнения, что лешие и фавны, которые в народе называются инкубами, обуянные страстью к женщинам, добивались плотского соития с ними и его с ними совершали… Было бы наглостью отрицать это ввиду достоверности людей, утверждающих подобное".
Но все полемические мотивы "Графа де Габалиса" в конечном счете выглядят лишь "данью времени", злободневным фоном, оттеняющим основную тему повествования, зародившуюся в незапамятной древности и заново переработанную натурфилософами XVI века.
Почти дословно цитируя Монфокона, Анатоль Франс пишет о том, что сам факт брачного союза между людьми и «стихиалями» считался непреложным еще в античности: "Таково происхождение гигантов, о которых повествуют Гесиод и Моисей. Таково происхождение Пифагора, который своей матери саламандре обязан тем, что появился на свет с золотым бедром. Таково происхождение Александра Великого, который, как утверждают, был сыном Олимпиады и змия, Сципиона Африканского, Аристона Мессеанского, Юлия Цезаря, Порфирия, императора Юлиана, который возродил культ огня, уничтоженный Константином Отступником, волшебника Мерлина, рожденного от сильфа и монахини, дочери Карла Великого, святого Фомы Аквинского, Парацельса, а в недавние времена господина Ван-Гельмонта".
