— Мюльдюн, а Мюльдюн!
— Да?
— Там наше небо…
— Знаю, — мой брат расщедрился на новое слово.
— Оно вращается!
— Угу.
— Почему?
— Три Мира.
— Что Три Мира?!
— Они тут сходятся.
— Но ведь крутится! Вертится!
— Это обод, — говорит Мюльдюн.
Косится на меня, жалкого балбеса, и уточняет:
— Обод Нижнего неба.
Голова у меня крепкая. Вот, уже не кружится. Но еще долго, не в силах оторвать взгляда, я смотрю на стремительное вращенье небесного обода. Меня засасывает туда — не домой, к папе с мамой, а в кромешную вертлявую прорву. Когда же я возвращаюсь к делам земным, то вижу стократ худшее зрелище.
Ой-боой! Ой-ё-ёй!
От ужасного дома к нам бежит здоровенный черный адьярай!
2
Разве ж это брат?
Плохой адьярай. Плохой адьярай.
Очень плохой адьярай.
Вдвое больше Мюльдюна. Хромает, кособочит. Качается из стороны в сторону. Быстро бежит! Кричит, радуется поживе. Он нас убьет! Он нас съест! Нет, не убьет. Не на тех напал! Мюльдюн-бёгё — силач-боотур! Сейчас он тебе ка-ак даст! Ой! Мюльдюн без оружия. Совсем-совсем. Ножик — не в счет. Адьярай тоже безоружен. В рукопашную пойдем? Съесть меня хочешь? Ребра вырвать? Колбасу сделать? Я тебя заломаю! Я сильный!
Сильный, кивает мертвец за спиной.
— Эй! Усохни!
— Адьярай! Заломаю!
Не усохну! Я сильный!
— Это не адьярай. Усохни, Юрюн.
Адьярай! Не адьярай? Брат сказал. Мой брат. Смеется. Адьярай смеется. Не адьярай смеется. Хороший? Очень хороший? Рука на плече. Братняя рука. Отдыхай, молчит Мюльдюн. Усыхай. Мюльдюн — старший. Брата надо слушаться.
Я усыхаю.
У чудища две руки. Две ноги. Два глаза. Под глазами — мешки. Синие, набрякшие. Нет, не адьярай — те одноногие, однорукие, одноглазые. Человек. Громила. Стоит, хохочет. Нападать раздумал. Есть нас раздумал. Да он, небось, и не собирался!
Черный громила перестал хохотать. Он был не сам по себе черный — закопченный, как и всё вокруг. За год не отмоешь! Я стоял напротив громилы и глупо улыбался. Ну да, стоял. На земле. А что? Обычное дело. Сидел верхом на лошади, а теперь на земле стою. Где мой пегий? Да вот же он! Пляшет шагах в двадцати, фыркает. Когда я вырос для драки, ноги из стремян выскользнули и в землю уперлись. А жеребчик, не будь дурак, из-под меня вывернулся и ускакал.
Ничего себе я расширился!
— Это брат, что ли? — спросил громила у Мюльдюна.
— Брат.
— Разве ж это брат? — возмутился громила.
Он явно расстроился.
— Брат! — Мюльдюн сделался чуточку больше.
Что значит: «брат — не брат»?! Брат я Мюльдюну. Родной! Единственный! Роднее не бывает. Или не единственный? Сперва Омогой, теперь этот черный…
— Мне доложили, ты брата везешь. Я обрадовался. Вот, думаю, наконец-то! Давно с ним поработать мечтал…
— Это мой брат, — с нажимом сказал Мюльдюн. — Юрюн Уолан.
Он дождался, пока громила прожует обиду, и повернулся ко мне:
— А это, Юрюн, мастер Кытай Бахсы.
— Кузнец? — ахнул я.
— Угу.
Вот это да! Выходит, мы уже приехали? Жуткий дом-гром — знаменитая Кузня?! А копчёный громила… Одеждой кузнецу служил промасленный фартук из толстой бычьей кожи, надетый прямо на голое тело. Таким фартуком шалаш накрывать, от ливня. С трех быков шкуры содрали, или даже с четырех. На фартуке темнели многочисленные пропалины. Голые плечи кузнеца были изуродованы шрамами от ожогов. Под слоем копоти, и то видно. Предплечья — тоже. Ох, и руки у него! Ручищи! Жилами перевиты; кожа — кора, пальцы — сучья…
— Здравствуйте, мастер Кытай! — опомнился я.
Кузнец изучал меня с ног до головы. Так охотник, мечтавший добыть лося, уговаривает себя, что тощий заяц — вполне годная добыча.
— Всё ли у вас хорошо? Все ли здоровы?
— Всё, — ухнул кузнец. На вид он был мрачней ночи. — У меня всё хорошо.
Словно подтверждая сказанное мастером Кытаем, из-под земли ударил вопль:
— Аай-аайбын! Ыый-ыыйбын!
— Что это?! — подпрыгнул я.
— Аай-аайбын!
В недрах что-то шмякнулось. Земля под ногами ощутимо качнулась:
— Ыый-ыыйбын!
— Уймись! — гневно откликнулся старушечий голос. — Не беснуйся!
— Ыыыыы-ый!
— Запру!
И снова — шмяк!
— Аай-аайбын!
— Запру! Запру окаянную!
— Это старуха моя, — с отменным равнодушием сообщил кузнец. — Дочку вразумляет. Ну что, гости дорогие? Айда в дом?
— Доспех подбирать? — не выдержал я. — Правда, мастер Кытай?
— Да уж подберем…
— Шлем? Меч?
— Да хоть зубочистку…
Он побрел к Кузне, нимало не интересуясь, следуем мы за ним или нет. Налетел порыв жаркого, несущего гарь ветра, растрепал седые волосы Кытая. Взметнулось над головой кузнеца облако тусклого серебра. Хоть садись на него верхом и лети домой, к любящим родителям. Я поймал своего пегого за узду и поплелся, куда велели. Рядом шел Мюльдюн, ведя в поводу вороного.
Брат молчал. Ну, и я молчал.
Разочаровал я кузнеца, сразу видно. Он, небось, думал: этот парень здоровый, как Мюльдюн. Громила! Хотел мастерство показать, самый лучший доспех подыскать Юрюну-боотуру. А я не громила вовсе. Вот Кытай и заскучал.
«Разве ж это брат?» — слова кузнеца вились вокруг меня роем кусачих пчёл. «Где брат твой, айыы?» — поддакивал из-за плеча мертвый Омогой.
Под землей опять завопили.
Мы прошли рядом с дымящейся ямой. Я от большого ума заглянул в нее, но ничего толком не рассмотрел. Дым, чад, темень. Есть там дно, нет — спросите чего попроще. Ямы, где полыхал огонь, мы оставили в стороне. Жар оттуда валил: ой-боой! Неудивительно, что у мастера Кытая брови-ресницы обгорели. И борода с усами. Остатки торчали ржавой щетиной, как на загривке у взбешенного кабана.
У меня, наверное, и нос сгорел бы, и губы, и уши.
Перед Кузней высился столб коновязи. Резной, из лиственницы, с лошадиной мордой на верхушке. В углубления резьбы на веки вечные въелась сажа. Я вздохнул с облегчением: не всё тут у них из железа. Мы привязали пегого с вороным, и Мюльдюн извлек из-за пазухи медную табличку со значками:
— Сарын передал.
Кузнец погрузился в размышления. Кусал губы, морщил лоб, чесал в затылке. Табличка заняла его внимание целиком.
— Понял, — кивнул он наконец.
И обернулся ко мне:
— Жди здесь. Мюльдюн, ты зайди. Разговор есть.
Заскрипела, лязгнула дверь. Я остался один.
Тут она и объявилась.
3
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
