Читаем без скачивания Водяра - Артур Таболов

Тщательно проверили версию о мести Сорокину за убийство молодого чеченца-строителя. Вызывал сомнение способ убийства. Слишком сложно: похищать из бара, увозить за границу области, чтобы там застрелить. Но было одно серьезное обстоятельство, которое не позволило следователям считать эту версию бесперспективной. Как выяснилось, молодой чеченец, застреленный Сорокиным, приходился бригадиру строителей родственником, двоюродным племянником. Допросить бригадира не удалось: в день убийства он улетел в Грозный. Как объяснили члены бригады - вызвали срочной телеграммой, тяжело заболел отец. Копию телеграммы нашли на почте, но она могла быть попыткой обеспечить бригадиру алиби. И тогда становилось понятным, зачем Сорокина вывезли в Московскую область: пока найдут, пока свяжутся с Тулой. Но тогда уж резонно было бы забрать документы, чтобы затянуть опознание. Почему-то этого сделано не было, что ставило версию под сомнение. Но отказываться от нее не стали, обязали прокуратуру Чечни задержать бригадира как подозреваемого в убийстве депутата Сорокина и этапировать в Тулу. Правда, не было никакой уверенности, что предписание выполнят. Отношения России и объявившей о своей независимости Чечни были накалены до предела, министр обороны Грачев даже заявил, что ему хватит десантного полка, чтобы за два часа навести в Грозном порядок. В этой ситуации вряд ли прокуратура Чечни поспешит выдать России своего соотечественника.

Оставалась коммерческая деятельность депутата Сорокина. И тут следователи сразу нащупали очень серьезный мотив. Незадолго до думских выборов, на которых он стал депутатом, Сорокин продал один из двух своих ликероводочных заводов предпринимателю из Новосибирска, хозяину крупной лесоторговой фирмы по фамилии Лопатин. В нотариально заверенном договоре купли-продажи производственные помещения и оборудование завода были оценены в двадцать миллионов рублей, по тогдашнему курсу - около трех с половиной тысяч долларов. Цена была несуразная, хотя формально правильная: ее определили по остаточной стоимости по старым, еще советских времен, оценкам бюро технической инвентаризации. Но кто же продает по старым ценам завод, выпускающий до миллиона бутылок водки в месяц!

Свидетельские показания сотрудников Сорокина и секретарши из его центрального офиса подтвердили возникшие подозрения. Новосибирского предпринимателя связывали с Сорокиным сложные, очень напряженные отношения. Каждая их встреча кончалась руганью с матом и взаимными угрозами. Как можно было догадаться, Лопатин был должен Сорокину деньги, очень немалые, но не отдавал, а требовал выполнения каких-то обязательств. С полгода назад Лопатин уехал из Тулы, Сорокин продолжал ему звонить. Последний звонок с угрозами он сделал сразу после возвращения из Лондона.

Один из следователей вылетел в Новосибирск и допросил Лопатина в качестве свидетеля. Из сообщений прессы и телевидения Лопатин знал об убийстве Сорокина, но никакого сожаления не выразил. Напротив, пожелал, чтобы тот попал в ад, где таким сволочам самое место. На вопрос следователя, какого рода конфликт был между ними, откровенно рассказал, что цифра в договоре купли-продажи поставлена для минимизации налогов, на самом же деле завод он купил за два с половиной миллиона долларов. При этом миллион семьсот отдал сразу, а восемьсот тысяч обязался отдавать в течение года с прибылей от реализации водки. Но с этим ничего не вышло. Заводу неожиданно прекратили поставки спирта. И сделал это сам Сорокин, использовав свое влияние на генерального директора объединения "Туласпирт". В ответ Лопатин отказался выплачивать остаток долга до тех пор, пока поставки спирта не будут возобновлены. При продаже завода Сорокин обязался передать Лопатину сеть сбыта и гарантировал постоянные квоты на спирт. Ни того, ни другого не было сделано.

На вопрос, какую цель преследовал Сорокин, Лопатин пояснил, что это и ужу ясно: обанкротить завод и снова забрать его себе. Но не на того напал.

Следователь насторожился. В деле появился мотив преступления. Не нужно отдавать восемьсот тысяч долларов. Очень серьезная сумма, убивают и за гораздо меньшие деньги. А после устранения Сорокина не составит большого труда наладить отношения с "Туласпиртом" и возобновить поставки сырья.

Ответ на вопрос, с которого начинается любое расследование: "Кому выгодно?" - стал очевиден. Следователь вынес постановление о задержании Лопатина в качестве обвиняемого, мерой пресечения избрал содержание под стражей. Предпринимателя арестовали и под конвоем доставили в Тулу.

На допросах в тульском СИЗО Лопатин виновным себя не признал, снова и снова повторял то, что уже рассказал следователю в Новосибирске, потом замкнулся и отказался сотрудничать со следствием. Но и тех показаний, что он дал, было вполне достаточно. Задержать заказчика преступления - это была большая удача. Оставалось найти исполнителей.

Направление поиска определили с помощью простых логических рассуждений. Рассуждали так. Лопатин человек в Туле новый, чужак, никаких связей в криминальном мире у него не было. Да и не та репутация была у Сорокина, чтобы кто-то из местных подписался на его убийство даже за большие деньги. Слишком стремно. Не успеешь сказать "да", как Сорокину стукнут его люди. И пиши пропало. Значит, исполнителей Лопатину пришлось искать где-то на стороне. Где?

И тут очень кстати вспомнили о чеченцах. Историю о том, как Сорокин расстрелял молодого строителя-чеченца, Лопатин безусловно знал. Все знали, об этом долго говорил весь город. Знал и то, что чеченцы народ немирный, не склонный прощать убийство соплеменника. И если создать им стимул…

Здесь следователей ожидала еще одна удача. Трое чеченцев уверенно опознали в Лопатине человека, который приезжал к ним на стройку и о чем-то долго говорил с бригадиром. Лопатин этого не отрицал. Да, он приезжал в поселок, присматривал место, где хотел построить коттедж. У него были серьезные планы продать свой бизнес в Новосибирске и перебраться поближе к Москве. Да, с бригадиром разговаривал о том, где лучше брать стройматериалы и сколько будет стоить строительство. И ни о чем больше.

- Дожмем, некуда ему деться, - закончил руководитель бригады свой рассказ, продолжавшийся не меньше часа. - Так что еще немного и можно будет готовить дело к передаче в суд.

Он внимательно посмотрел на Панкратова, пытаясь понять, какое впечатление произвело на него услышанное.

- Много сделано, - сдержанно кивнул полковник, понимая, что "важняк" ждет от него более горячего одобрения, но не испытывая никакого желания говорить то, чего он не думает. - Мне трудно судить, я не в теме.

- Вникайте, взгляд со стороны будет нам очень полезен, - заверил следователь, скрыв разочарование. - Я прикажу подготовить для вас все материалы.

- Спасибо. До которого часа у вас ужин?

- До любого. В буфете дежурная всю ночь.

- Это хорошо.

- Вы любите работать по ночам? - удивился "важняк".

- По ночам я люблю спать. Но иногда приходится.

Панкратов извинился, что отнял столько времени, легко поднялся и вышел из гостиной, сопровождаемый взглядом руководителя оперативно-следственной бригады, который так и не понял, что за тип свалился на его голову.

Странный тип. За час не сказал ни слова.

Очень странный.

V

Панкратову было сорок два года, но иногда он чувствовал себя глубоким стариком, истратившим всю жизненную энергию. Случались дни, когда сил не хватало на самые простые физические действия - встать, побриться, приготовить завтрак. Будто перенесся на другую планету с четырехкратной, по сравнению с земной, силой притяжения, восемьдесят килограммов его веса превратились в триста двадцать, каждое движение требовало огромных усилий. Приближение таких дней он предчувствовал, как ревматик по боли в костях угадывает приближение непогоды, и готовился заранее: брал отпуск за свой счет или в счет неиспользованного, закупал водки и простой, готовой к употреблению еды, отключал телефон и вырубался из жизни.

В обычные дни он пил мало, предпочитал коньяк, и первая бутылка водки шла трудно, с усилием. Не оставляли будничные заботы, отогнать их можно было только еще одним стаканом. Потом время исчезало, алкоголь брал свое. День за окном сменялся ночной темнотой, ночь днем. Время определялось не часами, а количеством пустых бутылок под столом. В голове шла своя жизнь, не контролируемая сознанием. Всплывали эпизоды из прошлого - по большей части почему-то мелкие, стыдные. Детская трусость, ненаходчивость или неловкость в юности, невольные предательства, несправедливые, нечаянно причиненные близким людям обиды. Странно, но всегда вспоминалось и переживалось остро, болезненно только плохое и никогда поступки благородные, питающие чувство самоуважения, каких в его жизни, как и в жизни любого человека, тоже было немало.