– Герцогиня Фрэнсис, разве прилично так дразнить священнослужителя?
– Если он того заслуживает, леди Карью, – отозвалась миниатюрная красавица.
Я посмотрел на эту более старшую, чем остальные, женщину, поняв, что это жена адмирала Карью, который погиб со столь многими на «Мэри Роуз». Стоя вместе с королем на берегу, она видела, как тонет корабль.
– Но безопасно ли это? – Я увидел, что это сказала кузина королевы леди Лейн, на которую указал мне Сесил во дворе.
– Хороший вопрос, дочка, – резко проговорил лорд Парр.
Еще одна из дам бросила на меня высокомерный взгляд и обратилась к лорду Уильяму:
– Что, у королевы теперь тоже будет горбатый шут, как у Его Величества? Я думала, она довольна своей Джейн. Поэтому нас и выдворили сюда?
– Нехорошо, дорогая леди Хартфорд, – упрекнул ее Парр. Он поклонился женщинам и повел меня к двери, через которую ходили слуги. – Гордячки, – пробормотал он на ходу. – Если б дамы из окружения королевы не распускали свои языки, мы бы не попали в такую беду. – Стражник вытянулся перед ним, и Уильям тихо сказал ему: – Никого не впускать в личные покои королевы, пока мы не закончим.
Тот поклонился, открыл дверь, и лорд Парр ввел меня в комнаты Ее Величества.
Еще одно великолепное помещение… На стене висел ряд гобеленов на тему чуда с семью хлебами и рыбами и такие же деревянные панели в виде занавесей, какие мы видели по дороге сюда. На нескольких столах с тонкой резьбой стояли вазы с розами, а на еще одном – причудливые шахматы. Внутри были только два человека. На приподнятом кресле под балдахином сидела королева. Она была одета еще пышнее, чем ее фрейлины, в малиновом платье с кринолином под французской мантией цвета королевского пурпура. Кринолин был покрыт геометрическим узором, и когда на него упал свет, я увидел его замысловатость: сотни крошечных окружностей, треугольников и квадратов заиграли на золотом фоне. Корсаж сужался к тонкой талии, с которой свисал золотой шарик с благовониями, и я уловил резковато-сладкий запах апельсина. Этот корсаж имел глубокий вырез, и на белой припудренной шее королевы были видны драгоценные камни на золотых цепочках и великолепная жемчужина в форме капли. Арселе[15] на ее темно-рыжих волосах было отодвинуто далеко назад. И все же под величием и белилами, покрывавшими тонкие черты Екатерины Парр, я разглядел напряжение. Ей было теперь тридцать четыре года, и впервые с тех пор, как я познакомился с нею, она выглядела на свой возраст. Низко поклонившись, я гадал, что же с ней случилось, и совершенно не мог понять, что здесь делает стоящий рядом с ней человек – архиепископ Томас Кранмер, о котором я слышал, что он, от греха подальше, не покидает Кентербери.
Я выпрямился. Королева не поднимала глаз и не встретила моего взгляда. Однако Кранмер поймал его. На нем была шелковая сутана, надетая поверх черного камзола, и простая черная шапка на седых волосах. Его большие выразительные голубые глаза смотрели тревожно.
– Сержант Шардлейк, – проговорил Кранмер своим тихим голосом. – А что, мы не виделись года три…
– И даже дольше, лорд архиепископ, – ответил я.
Екатерина подняла глаза, окинула горестным взглядом мое лицо и натянуто улыбнулась.
– С тех пор, как вы спасли мне жизнь, Мэтью. – Она вздохнула, а потом заморгала и повернулась к лорду Парру: – Елизавета пошла позировать для портрета?
– Не без ругани, – сказал ее дядя. – Она считает, что неприлично писать ее портрет в спальне.
– Долго же она позирует… Этот портрет очень важен. – Королева снова посмотрела на меня и тихо проговорила: – Как вы поживали этот последний год, Мэтью?
– Неплохо, Ваше Величество, – улыбнулся я. – Как обычно, работаю в области права.
– А как дела у Хью Кёртиса?
– Тоже хорошо. Он занимается торговлей тканями в Антверпене.
– Славно, славно. Я рада, что из всей этой неприятности вышло что-то хорошее. – Екатерина закусила губу, словно не желая продолжать.
Возникла пауза, а потом заговорил Кранмер:
– Как заметила королева, однажды вы спасли ей жизнь.
– Имел такую честь, – не стал спорить я.
– Не спасли бы вы ее еще раз?
Я посмотрел на Ее Величество. Она снова опустила глаза. Эта подавленная особа была не той Екатериной Парр, которую я знал, и я тихо спросил:
– Дело дошло до такого?
– Боюсь, это возможно, – ответил архиепископ.
Королева сложила ладони.
– Это все моя вина. Мое тщеславие, моя самоуверенность…
Лорд Парр властным тоном прервал ее:
– Я думаю, лучше начать с самого начала и рассказать сержанту Шардлейку все, что произошло с весны.
Его племянница кивнула.
– Принесите стулья, для всех. – Она вздохнула. – Скажем прямо, история непростая. Начнем с того, что сказал король в марте.
Уильям Парр многозначительно посмотрел на меня.
– Вы будете только пятым, кто узнает это.
Я сидел неподвижно, стараясь не сцепить руки на коленях. Мне стало ясно, что на этот раз я поистине нырнул в глубокий колодец. Королева смотрела на меня с какой-то безысходностью, поигрывая жемчужиной у себя на шее.
– Весной король серьезно заболел, – начал лорд Парр, – и не покидал своих покоев много недель. Он приглашал к себе королеву, и ее присутствие утешало его. Их разговоры часто обращались к вопросам религии, как это бывает у Его Величества. Впрочем, в то время епископ Гардинер только что вернулся из-за границы в прекрасном настроении из-за успеха в переговорах о новом договоре с Карлом, императором Священной Римской империи.
– И тут я совершила страшную ошибку, – тихо и печально проговорила королева. – Три года я была на вершине успеха и всегда была осторожна в своих речах. Но меня одолел грех тщеславия, и я забыла, что я всего лишь женщина. – Она снова потупилась, подняв за цепочку жемчужину и рассматривая ее. – Я стала спорить с королем слишком пылко, пытаясь уговорить его снять запрет женщинам и простонародью читать Библию; я говорила, что все должны иметь доступ к словам Христа, чтобы спастись…
– К несчастью, – сказал лорд Уильям, – Ее Величество зашла слишком далеко и вызвала раздражение короля…
Екатерина взяла себя в руки и отпустила жемчужину.
– Величайшей моей глупостью было то, что я говорила с королем таким образом в присутствии Гардинера. Когда я ушла, король сказал епископу… – Она в нерешительности замолкла и не сразу продолжила. – «Вот уже женщины становятся священнослужителями, и мне на старости лет приходится выслушивать нотации от своей жены». – Я увидел, как в уголках ее глаз собрались слезы.
Томас Кранмер пояснил:
– Нам известно об этом от присутствовавших при этом слуг. И мы знаем, что Гардинер, как кровожадный волк, каким он и является, сказал королю, что королева и ее фрейлины – еретики, что в Великий пост они приглашали в покои королевы проповедников, которые отрицали, что во время мессы хлеб и вино становятся телом и кровью Христа, и обсуждали между собой запрещенные книги. И еще он сказал, что такие люди ничем не лучше анабаптистов, которые подрывают королевскую власть.
