Читаем без скачивания Лазарев. И Антарктида, и Наварин - Иван Фирсов

Новый, 1807 год братья Лазаревы встречали вместе, на борту фрегата «Автроил». Разместились они в одной каюте, командовали на соседних мачтах. В свободное время эту неразлучную пару можно было видеть за чтением в укромном уголке, а на фрегате таких закоулков сотни. В хорошую погоду, днем ли, ночью, на ходу под парусами или на якоре, Андрей практиковал корабельных гардемарин в мореходной астрономии и навигации. Вообще к наукам Андрей питал пристрастие. Еще при выпуске из корпуса и производстве в мичманы «за отличные успехи в науках пожалован секстаном»[42]. И вот от Адмиралтейств-коллегии совсем недавно опять получил «за обучение гардемарин наукам секстан при похвальном листе».

Глядя на брата, постепенно втягивался в разные изыскания по сложным мореходным предметам и Алексей…

Обстановка на Адриатике в начале 1807 года резко изменилась. Сразу после Рождества пришло сообщение о начале войны с турками[43]. Сенявину предписывалось с эскадрой направиться в Эгейское море, атаковать турецкий флот в Дарданеллах. Теперь адмиралу противостояли два противника на двух театрах. В Адриатике — французы, у Дарданелл — турки.

Сенявин оставил для операций против французов отряд под командой капитана-командора Баратынского, а сам в начале февраля отправился с эскадрой в Эгейское море.

«Автроил» вошел в состав отряда Баратынского, и фрегату пришлось пройти испытания накануне ухода эскадры.

В первых числах февраля фрегат послали разведать укрепления крепости Сплит на Далматинском побережье.

Под покровом ночи фрегат с потушенными огнями подошел к крепости. В предрассветной дымке обозначились крепостные и береговые батареи. Неожиданно ветер стих, и гигантские волны зыби медленно дрейфовали «Автроил» к берегу. На фрегате давно сыграли тревогу, и у заряженных пушек дымились фитили. Первыми открыли огонь береговые батареи. Переложив руль на борт, командир фрегата капитан-лейтенант Бизюкин сумел подвернуть корабль, и шестнадцать бортовых пушек заставили замолчать береговую батарею. Тем временем из-за мыса вывернулись две канонерские лодки и устремились в атаке на «Автроил». И тут наконец-то паруса стали наполняться ветром, и фрегат, лениво переваливаясь на волнах зыби, развернулся навстречу канонеркам. Противник не ожидал такого маневра, и канонерки оказались по обоим бортам «Автроила». Теперь успех дела зависел от сноровки канониров.

Но мастерства русским артиллеристам еще со времен Федора Ушакова занимать не приходилось. Не успели канонерки навести свои орудия, как борта «Автроила» окутались пороховым дымом. Три десятка ядер обрушились на французов. Канонерки развернулись и бросились наутек, а вслед им прогремел еще один залп.

После ухода эскадры «Автроил» крейсировал с другими кораблями отряда вдоль побережья, охраняли которские бухты и острова от французов, огневыми шквалами сдерживали оккупантов, то и дело ущемлявших далматинцев. Там, где они властвовали, с жителей брали непомерные, тягостные налоги, конфисковали без всякого повода имущество, всячески притесняли население. Особое озлобление у французов вызывали симпатии далматинцев к русским. За это они старались «всеми ужасами военного самовластия унизить дух храброго народа, мера терпения его исполнилась, и славяне поклялись погибнуть или свергнуть тягостное для них иго».

Далматинцы на оккупированном побережье тайно сговорились и послали ходатаев к Баратынскому.

В конце апреля на Корчулу пришла шхуна с посланцами.

— Наш народ сплочен общим желанием прогнать вражью силу, — сказал седовласый далматинец, — и соединиться с нашей матерью-Россией. Мы готовы выступить хоть завтра, но просим вашей помощи. Одним нам не управиться.

Баратынский задумался. Не раз слышал он на берегу в Которе и других местах о возмущении среди жителей. Однако после ухода Сенявина в Которе осталось мало войск.

— Друзья, мы всегда были с вами, поможем и на этот раз. Но больше пяти — семи сотен нам не потянуть.

— Спасибо и на этом, — поклонился старик.

Через несколько дней, погрузив на транспорта шесть рот егерей, Баратынский ушел в Корчулу.

Далматинцы рассчитывали выступить недели через две, однако непредвиденный случай ускорил события. По дороге в порт Сплит крестьяне одной деревни убили курьера, который вел себя заносчиво. В отместку французы расстреляли несколько крестьян и сожгли деревню. В соседних деревнях ударили в набат, и далматинцы с яростью напали на мелкие отряды французов, рассеянные по побережью, и истребили их. Генерал Мармон не заставил себя ждать. Карательный отряд в несколько тысяч солдат двинулся на повстанцев «с мечом мщения, расстреливая попавшихся в плен и предавая селения огню».

В середине мая у Баратынского с просьбой о помощи появился взволнованный иеромонах Спиридоний, связной повстанцев.

— Еще раз обещаю вам, отче, всю возможную помощь и покровительство государя нашего. Однако сей же час мы не вольны.

Капитан-командор вышел с монахом на шканцы и показал на топ-мачты, где штормовой ветер трепал вымпел.

— Глядите, отче, — ветер дует нордовый, как говорят моряки, мордотык. Наберитесь терпения. Как только ветер переменится, тотчас снимемся с якоря, пойдем к Брачу и дальше к вашему войску.

Скоро ветер переменился, и отряд, в том числе и фрегат «Автроил», вышел на помощь восставшим. И как раз вовремя…

Хорошо вооруженные регулярные французские войска рассеяли повстанцев и прижали их к берегу.

«При появлении российских кораблей, — описывал это событие мичман Владимир Броневский, — патриоты ободрились, собрались и 25 мая напали на французов. Как сражение происходило у морского берега, то эскадра снялась с якоря, приблизилась к оному и сильным картечным огнем принудила неприятеля отступить и заключиться в крепость. 26-го недалеко от Спалатры (Сплита. — Ред.) высажено было на берег 5 рот солдат и несколько матросов. Французы скоро появились на высотах в таком превосходном числе с двух сторон, что войска наши вместе с 1500 далматцев возвратились на суда. Хотя неприятель, рассыпавшись в каменьях, вознамерился препятствовать возвращению, но, поражаемый ядрами и картечью с близ оставленных судов и вооруженных барказов, скоро отступил с видимою потерею».

Генерал Мармон имел большое превосходство, однако не рискнул начать наступление на юг к Боко-ди-Которо. Впрочем, спустя всего три месяца он войдет в этот город без единого выстрела. По повелению Александра I.

В ту же самую пору эскадра Сенявина славно начала кампанию против турок. Англичане оказались плохими союзниками. Невзирая на обязательства, преследуя свои выгоды, адмирал Дукворт отказался действовать совместно с русской эскадрой, атаковать турок в Дарданеллах и взять Константинополь. Он поспешно увел свои корабли в Египет.

Несмотря на недостаток сил, Сенявин успешно блокировал Дарданеллы, приступом овладел сильной крепостью на острове Тенедос и жаждал сразиться в море с турками. Капудан-паша Сеид-али всячески уклонялся от встречи, но все же Сенявину удалось выманить его из проливов.

10 мая 1807 года эскадра одержала явную победу над турками у Дарданелл. Разгневанный неудачей Сеид-али казнил своего вице-адмирала и двух капитанов.

Спустя месяц с небольшим неподалеку от Афонской горы эскадра под командой Сенявина наголову разгромила превосходящий ее турецкий флот. Перед сражением Сенявин обратился к морякам:

— Надеюсь, что каждый сын отечества потщится выполнить долг свой славным образом.

Успех был полный: турки потеряли восемь судов, русские — ни одного.

Среди взятых в плен оказался турецкий адмирал Бекир-бей. В бою погиб офицер редкой отваги, командир линейного корабля капитан 1-го ранга Дмитрий Лукин.

Увы, плодам своей победы российские моряки радовались недолго, а принесенные ими жертвы оказались тщетными.

Тильзитский мир[44] перечеркнул все славные деяния эскадры Сенявина в Средиземном море.

Секретные статьи договора с Наполеоном гласили:

«Статья первая. Российские войска сдадут французским войскам землю, известную под именем Котор. Статья вторая. Семь островов поступят в полную собственность и обладание его величества императора Наполеона».

Как частенько бывало во времена правления Александра I и как верно потом заметил его внучатый племянник великий князь Николай Михайлович Романов:

«…опять русскому солдату-крестьянину пришлось своей кровью обагрить пол-Европы. Ту же ошибку отца в союзе с Австрией в борьбе с Бонапартом совершил и Александр. Никаких существенных интересов России не было затронуто, одно чувство тщеславия заставило принимать решения, выгодные австрийцам и пруссакам и вредные для русского народа. Но аустерлицкий урок не пошел впрок, и снова на полях Прейсиш-Эйлау и Фридлянда совершились безумные бои под предводительством немца из Ганновера, Беннигсена[45], кончившиеся ни в чью пользу и даже не спасшие от позора поражения под Иеной и Аустерлицем Пруссию и Гогенцоллернов. Русские воины должны были спасать от насилия Наполеона именно тех, которые впоследствии породнились с русским императорским домом и так долго и упорно вмешивались в нашу политику… Русские люди проливали свою кровь, достигая часто блестящих результатов, а перья дипломатов отнимали в один миг все то, что завоевал наш землепашец».